Страница 27 из 64
— Вскрывали, — сказал Сцах. — До тебя. Что взяли, не знаю. Что оставили, тоже не знаю. Кот в мешке, мальчик, а мешок рваный. Десять талонов.
— Серия нестандартная, — я пошел с последнего козыря. — Такой маркировки нет в справочниках. Вообще нет. Это редкость, за редкость платят…
— За редкость платят коллекционеры. — Сцах моргнул свой медленный шлюзовой цикл. — Покажи мне коллекционера армейского старья на этой планете, и я подниму цену. А пока его нет, редкость, это не надбавка. Редкость, это расход: я буду держать эту вещь на полке двадцать лет, и каждый год она будет занимать место товара, который продается. Десять талонов.
Дальше я торговался. Честно, всерьез, по всей школе Чиптика.
— Один порт такого класса на рынке идет по восемь талонов, — заходил я с элементной базы. — Их здесь шесть. Сорок восемь талонов только разъемами, не считая шины.
— Идет по восемь, — согласился Сцах. — У того, кто его уже выпаял, отмыл, прозвонил и положил на витрину. Ты продаешь не порты. Ты продаешь работу, которую с ними еще надо сделать, и риск, что под окалиной они мертвые. Работа и риск, мальчик, это не товар. Это скидка. Десять талонов.
— Тогда так: корпус вам, начинку мне. Вы получаете скобу, экранный блок и крышки, я забираю ядро и порты. Корпус армейский, под него любая начинка встанет, покупатель найдется…
— Покупатель на корпус без начинки, — Сцах моргнул, — это человек, которому нужно спрятать нечто в армейском корпусе. Таких покупателей я знаю всех. С ними я не торгую, с ними я здороваюсь через улицу. Десять талонов.
— Да это же несправедливо, — сказал я, и до сих пор, вспоминая, морщусь: последний довод пацана. — Вещь стоит больше, вы сами знаете.
— Вещь стоит столько, сколько за нее платят. — В скрипе не было ни насмешки, ни раздражения, вообще ничего, кроме, кажется, легкой скуки очень старого существа, в двухсотый раз объясняющего таблицу умножения. — «Больше» она стоит в мире, где есть время, справочники и покупатели. Ты живешь не там. Ты живешь на Целине, у тебя мокрая спина и сумка, которую ты держишь, как краденую. Десять талонов, мальчик. Это честная цена за твою безвыходность. За вещь я бы дал меньше.
Вот тут я и понял то, что понимаю до сих пор: с Чиптиком мы торговались об одном предмете, и потому торг был возможен. Сцах торговался не о предмете. Он взвесил меня вместе с питбоем, за те же девяносто секунд, и в его цену входило все: полка, риск, моя спина, мой возраст. Против такой калькуляции у пацана аргументов нет. Аргументы против нее появляются лет через десять, и называются они «своя лавка».
У пацана есть только право сказать «нет», и я уже набирал воздуха для этого «нет», когда Сцах вдруг добавил к своей цене довесок. Бесплатный.
— Знаешь, почему пит-бой? — спросил он, глядя на меня немигающими глазами старого оценщика. — Контора скажет: полевой инженерный терминал, ПИТ. А «бой» — посыльный по-армейски. Контора врет, как всегда, наполовину. — Он сделал паузу, длинную, как его моргание. — Пит-бой, мальчик, это мальчик из ямы. Так говорили сборщики, когда твоего Купола еще не было. Лучший хабар достают из ям. Кто достал, того яма и пометила. — Коготь стукнул по прилавку, один раз. — Из ямы достал, при яме и оставь. Десять талонов, если решишь иначе.
И вот тут, на этих словах, в лавке случилось движение, и я впервые заметил, что мы не одни.
В углу, между нижних, архаичных полок, в глубоком кресле, собранном, кажется, из корабельного ложемента, сидел второй ящер. Он, видимо, сидел там все время, просто неподвижность у этой расы такая, что глаз записывает их в мебель. Этот был пестрый: поверх серой шкуры халат или мантия, латаная, из лоскутов, каждый лоскут из другой жизни. В руке фляга, мятая, металлическая, и от фляги шел запах, тот самый, химический, от которого у меня уже полчаса слезились глаза, а теперь, вблизи, заслезились по-настоящему.
Он не сказал ничего про питбой. Он вообще не смотрел на питбой, и это я заметил особо: единственный в лавке предмет, на который он не смотрел, был предмет торга. Он смотрел на меня. Зрачки у него были вертикальные, узкие, как щели в жалюзи, и смотрели они так, как смотрит доктор, а не как оценщик: не «сколько стоит», а «что с тобой будет».
— Ямы любят возвращать долги, мальчик, — сказал он. Голос скрипел, как у Сцаха, только тоном ниже, и в конце фразы из его ноздрей вышло облачко зеленоватого пара, легкое, как выдох на морозе. — Особенно тем, кто в них лазит.
И все. Он отвернулся, приложился к фляге, и стало окончательно ясно, что продолжения не будет, что реплика выдана целиком, без инструкции по применению, и что спрашивать «в каком смысле» у этой расы так же полезно, как у тарифной сетки.
Пестрого я, кстати, опознал, не по имени, имен таких не называли, а по типажу, пока стоял и хлопал слезящимися глазами. На рынке про него говорили, я слышал обрывками, в очередях: бродячий доктор. Ящер, который появляется в секторе раз в сколько-то лет, лечит все, что дышит, людей, круми, грундов, один раз, божились, поднял на ноги издыхающего тяглового мула у карьерщиков, берет чем придется, а чаще не берет вообще, и исчезает без предупреждения. Контора его не трогала: у конторы не было графы «бродячий ксенодоктор», а то, на что нет графы, для конторы не существует, я эту механику уже знал. В другой день я бы обрадовался: живая легенда, вблизи. Сегодня легенда смотрела на меня вертикальными зрачками и выдавала пророчества про ямы, и радоваться почему-то не тянуло.
Я стоял между двумя стариками, один из которых оценил мою находку в оскорбление, а второй выдал мне пророчество без адреса, и чувствовал себя, честно говоря, персонажем чужого голофильма, из тех, среднего качества, где смысл появляется во второй серии. Потом собрал себя в кучу, завернул питбой в ветошь и убрал в сумку.
— Я подумаю, — сказал я Сцаху. Это был единственный ход, сохранявший лицо.
— Думай, — согласился Сцах, и мне показалось, что в скрипе прозвучало что-то почти одобрительное. — Думать бесплатно. Пока.
Уже у двери меня догнал его голос, последняя капля из этого архива:
— Мальчик. Если решишь потрошить сам, паяй медью по меди. Армейцы люминий не ставили. Сэкономишь неделю.
Я обернулся. Сцах смотрел не на меня, а в свой гроссбух, толстенный, бумажный, и вносил туда что-то медленным когтем. Совет он выдал так же, как тот, второй, свое пророчество: в пространство, без процентов, без объяснения, зачем скупщику, только что топившему мою цену, помогать мне эту цену не принимать. Я тогда решил, что не понимаю стариков. Решение, кстати, верное, я его с тех пор не пересматривал.
На улице, в рябом свете рыночного полудня, меня наконец отпустило, и пришла злость, нормальная, рабочая. Десять талонов. Я шел через ряды, нес свои десять кило и пересчитывал обиду в аргументы, это у меня всегда так злость утилизируется. Ядро дохлое? Может быть. Корпус вскрывали? Вскрывали, факт, я проверю, что там внутри осталось. Но порты, шесть портов армейского класса, живые, я прозвоню каждый. Разъемы, шины, элементная база. Стоп.
Я встал посреди рынка, как Трудолюб с зависшим блоком.
Я же не то продаю. Я вообще не то делаю. Я таскаюсь по скупщикам с корпусом, из которого можно не выручить деньги на вычислитель, а собрать вычислитель. Армейский терминал, это и есть вычислитель, носимый, полевой: шина, порты, гнезда под модули. Ядро дохлое? Ядро, это модуль. Модули меняются, на то они и модули. У меня дома лежала гора донорского железа, у Чиптика за пайку можно было брать не талонами, а компонентами, а каталог в школьном шкафу расписывал армейские шины лучше, чем гражданские, армейское вообще документируют дотошно, я это знал по обломкам с разделки. Собрать. Не купить, не продать, собрать. Отец бы сказал: не верь конторе, верь рукам. Руки у меня были. Остальное, как выяснилось за последний месяц, добывается.