Мальчик из Ямы 1: Начало

Глава 6Полузаяц

Без десяти четыре утра я стоял у грузовой площадки доков и смотрел на корабль, на котором мне предстояло впервые в жизни покинуть планету.

Скажу честно, в ролике Академии корабли выглядели иначе.

Передо мной, в свете площадочных прожекторов, стоял гильдейский грузовой челнок ГК-9, бортовой номер стерт до трех последних цифр, всей своей осанкой он напоминал самовар. Старый, пузатый, с четырьмя посадочными опорами враскоряку, с брюхом, закопченным до глубокого черного и с грузовой рамой на спине, на которой уже стояли принайтованные контейнеры. Его и звали Самовар, я это выяснил через минуту, когда Хруст вышел из-под брюха и хлопнул ладонью по опоре:

— Знакомься, полузаяц. Самовар. Тридцать восемь лет на линии, списан четыре года назад, летает по продлению, потому что заменить нечем. Не смотри, что страшный: он в своей жизни падал два раза, оба раза удачно. Статистика лучше, чем у красавцев.

— А почему Самовар?

— Услышишь, — пообещал Хруст.

Про «полузайца» он объяснил мне еще на проходной, коротко, как объясняют технику безопасности. Заяц, это кто едет тайком и бесплатно. Полузаяц, это местное изобретение: человек, которого в судовой роли нет, но который работает и получает долю. Целого зайца весовая рано или поздно ловит, потому что заяц прячется, а все, что прячется, оставляет следы. Полузаяц не прячется: он ходит открыто, таскает, подает и глаз проверяющего по нему скользит, как по инвентарю. Инвентарь в судовую роль не пишут.

— Главное правило полузайца, — сказал Хруст, — работать. Стоящий без дела пацан на борту, это вопрос. Пацан с ветошью и ключом, это пейзаж.

На погрузке распоряжался Крюк. Он стоял у рампы со своим планшетом и смотрел в него так внимательно, как не смотрел никогда: не поднимая глаз вообще. Мимо него прошел я, прошла моя сумка с инструментом, прошел Хруст, вслух, для площадки, объяснявший мне, «инструменту», куда нести ветошь и за все это время Крюк не увидел ничего. Это была ювелирная работа: человек с правом штрафа четверть часа удерживал в поле зрения планшет, на котором, я потом подсмотрел, была открыта таблица поверки огнетушителей. Есть люди, которые помогают делом. Крюк помогал бездействием и в его исполнении это было большое, сложное бездействие, почти искусство.

До посадки был еще обход, обход этот стоил всех моих вечерних школ. Хруст шел вокруг Самовара медленно, по часовой, с фонарем, не проверял, а здоровался: ладонью по опоре, костяшками по баку, ухом к насосному отсеку. Я шел следом и получал науку в назывном порядке. Сопла: смотри на кромки, трещина по кромке блестит свежим, окалина матовая, блестящее ищи. Опоры: у третьей выработан демпфер, поэтому грузимся с перекосом на полтонны, невелика хитрость, а посадку бережет. Заправочный узел: после заправщика проверяй пломбу сам, у заправщика норма, у тебя жизнь, интересы разные. У грузовой рамы Хруст остановился и минуту молча смотрел, как крепят последний контейнер, потом сказал негромко «перетянут второй ряд, лопнет стяжка на выходе из атмосферы» и пошел заставлять перетягивать. Стяжку перетянули. Она не лопнула. Я потом много раз вспоминал эту минуту: вот так выглядит квалификация, она скучная, она ходит по часовой и бормочет, и именно поэтому все живы.

В кабине Самовара было два кресла, но кресло второго пилота Хруст завалил ветошью и запретил трогать: «Ты не пилот, ты машинное отделение». Мое место было ниже и левее, в отсеке размером со шкаф, среди трубопроводов, у щита с приборами, Хруст провел мне инструктаж, который я запомнил дословно и на всю жизнь, потому что он весь состоял из глаголов:

— Смотришь сюда: давление наддува, держится от восьми до девяти, ниже семи орешь мне. Смотришь сюда: температура второго контура, до ста десяти зеленая, свыше орешь. Этот вентиль трогай, если скажу. Этот не трогай, даже если скажу: если я такое скажу, значит, мне на голову упало и командует уже не я. Здесь трогай. Тут не дыши. Вопросы?

— А почему тут не ды…

— Увидишь.

В космосе, как выяснилось этим же утром, два правила: не трогай то, что работает и не верь тому, что не работает. Все остальное, говорил Хруст, комментарии.

Стартовали в четыре ноль шесть.

Вот тут я должен рассказать про романтику, потому что у меня с ней за девяносто секунд старта произошел полный взаиморасчет. В голофильмах старт, это музыка, отсчет и лицо героя, красиво освещенное приборами. В машинном отсеке Самовара старт выглядел так: сначала снизу ударило, как будто планета пнула нас коленом, потом на грудь сел кто-то тяжелый, невидимый и очень настойчивый и стал усаживаться поудобнее секунд шестьдесят, все это время весь корабль вокруг меня орал. Не металлически скрипел, а орал: трубы, крепеж, обшивка, каждый узел на своей ноте, хором и мой пресловутый слух в этом хоре искал признаки смерти и находил их примерно везде. А еще пахло. Горелой смазкой, старым уплотнителем, разогретым металлом, и запах густел синхронно с тяжестью на груди.

Стрелка наддува, между прочим, все это время стояла на восьми с половиной. Я на нее смотрел не отрываясь, как было велено, она была единственной спокойной вещью в моем мире.

Потом тяжесть слезла. Не постепенно, а разом, как будто ей стало скучно и вместе с ней с меня слезло все: вес, верх, низ и завтрак. Завтрак я удержал, зубами, из принципа: полузаяц, который заблевал машинное отделение в первые пять минут, это не работник, а груз. Желудок поболтался где-то под горлом, повисел и нехотя вернулся на место. Невесомость. В ролике Академии кадеты в ней летали, как белые птицы. Я в ней висел, как ветошь на трубе, держался за скобу так, что побелели пальцы.

— Живой? — спросил Хруст сверху, из кабины, не оборачиваясь.

— Живой.

— Наддув?

— Восемь и четыре.

— Красота. Кофе будешь? Учись пить в невесомости, в этом весь космос и есть.

Синтетический кофе из тубы в невесомости на вкус еще хуже, чем на земле, хотя казалось бы. Зато Самовар на орбите наконец объяснил свою кличку: на маршевом режиме, на малой тяге, весь его трубопроводный организм выходил на какой-то резонанс и начинал ровно, уютно посвистывать, со всхлипом на конце, точь-в-точь как самовар из старого голофильма про зиму. Под этот свист мы и пошли по маршруту: двенадцать часов, кладбищенская дуга, конечная точка станция «Эпсилон-13», разделка и переплавка, хозяйство Утилизационной Корпорации.

Быт рейса я освоил быстро, потому что он не отличался от быта смены, только смена не кончалась, а пол время от времени менял мнение о том, где он. Вахта у щита: наддув, температура, раз в двадцать минут обход крепежа с фонарем, гайки в невесомости откручиваются сами, это их природа, борись. В перерывах: подай, принеси, законтри, протри. Хруст вел челнок и одновременно вел меня, голосом, спокойным, как гул лифта: это тронь, это не тронь, тут послушай, слышишь, стучит? Это насос второго контура, у него люфт вала, ему лет больше, чем тебе, стук ровный, значит, живет. Начнет стучать с перебоем, скажешь.

В обед мы ели из туб, пристегнувшись к переборке и я получил еще один урок, гастрономический: в невесомости запрещены крошки. Вообще. Крошка в невесомости не падает, она путешествует и заканчивается ее путешествие всегда в одном и том же месте: в вентиляции, в фильтре, а в плохой день в дыхательном клапане. Поэтому хлеба в космосе нет, есть паста из тубы и паста эта на вкус как канцелярская справка. Я спросил, почему нельзя брать нормальную еду хотя бы на короткие рейсы. Хруст ответил, что можно, что каждый, кто пробовал, потом лично чистил вентиляцию, что система обучения в космосе вообще одна: делай как хочешь, потом чисти.

Заодно, между тубой и кофе, я узнал судьбу Самовара, она оказалась чистой тарифной поэзией. Челнок списали четыре года назад по возрасту рамы. Замену Гильдия заказала, но новая машина шла по графе «капитальные вложения», а рейсы по графе «текущие расходы», графы эти, как объяснил Хруст, в конторе не дружили: каждая экономила себя. Поэтому Самовар получил «продление по фактическому состоянию», продление это переоформляли каждый квартал, четыре года подряд, и будут переоформлять, пока он не упадет, а когда упадет, виноват будет машинист, потому что фактическое состояние подтверждал он. Хруст рассказывал это без злости, жуя пасту, как рассказывают прогноз погоды. Я слушал и думал, что уплотнитель в кабине отцовского мусоровоза тоже, наверное, переносили на следующий квартал. Я эту мысль не сказал. Хруст на меня посмотрел так, что стало ясно: услышал.