Страница 11 из 46
Наконец со своей версией произошедшего выступил доктор Барятин, известный в то время специалист по нервным болезням, не отрицавший, в отличие от большинства своих материалистически настроенных коллег, спиритизм и столоверчение, а видевший в них некие проявления пока не изученных возможностей человеческого мозга. В обретшей большую популярность статье «Убийственное воображение» доктор Барятин писал, что несчастная в браке Анита, судя по всему, действительно выдумала себе любовника-избавителя, однако сила ее воображения оказалась столь велика, что желанный образ обрел плоть, как это случается при материализации духов во время спиритических сеансов. Этот плод воображения убил тирана Войцеховского, спрятал свою создательницу в надежном месте, чтобы оградить от подозрений, а после выполнения поставленных задач растворился в воздухе за ненадобностью. И главный вопрос — управляла им Анита или материализованный дух действовал по собственному усмотрению — лежит за пределами человеческого понимания. Поэтому Аниту надлежит не мучить допросами и судами, а поместить в его, Барятина, лечебницу для нервнобольных, чтобы самыми деликатными методами исследовать возможности ее убийственного воображения.
Авторитет доктора Барятина был велик, и все так и случилось. Аниту признали душевно нездоровой и отправили в его заведение, где доктор лично занялся ее случаем. Барятин был поначалу очень воодушевлен, однако больше сверхразвитое воображение Аниты никак себя не проявляло. Более того — фантазии ее ограничивались птичками, цветочками и фасонами платьев, в которых она мечтала встретить своего Витольда. Как с сожалением писал в своих заметках Барятин, Анита показала себя вполне заурядной пациенткой, и единственная ее особенность заключалась в любви к танцам. Но и в босоногих па, которые она порой выделывала в больничной палате, не было ничего выдающегося.
То ли Анита так и не оправилась от потрясения, то ли методы доктора Барятина были не такими уж деликатными, но в итоге ее пришлось оставить в лечебнице. Бедная женщина звала воображаемого любовника, отказывалась от еды, плакала целыми днями, не узнавала родных, а потом впала в меланхолию и совсем перестала разговаривать. Остаток своих дней она провела в доме для умалишенных и умерла совсем еще не старой, но, по свидетельствам родственников, абсолютно безумной..
* * *
— Увлекательно, — уже знакомым Славику тусклым голосом заметила Матильда, когда расчувствовавшийся Ножкин достал носовой платок. — Так что вы нам принесли?
Посетитель от души высморкался, и после этого трубного звука на пару секунд воцарилась тишина, в которой тиканье из рюкзака стало особенно отчетливым. Славику даже показалось, что оно доносится уже не из рюкзака, а откуда-то из-под прилавка. Прислушиваясь, он покрутил головой — и почувствовал, как сухой механический стрекот пересыпается внутри, словно песок, шуршит у правого уха, у левого, а потом и вовсе где-то в затылке.
Ножкин резко, по-застольному опрокинул в себя остатки воды из стакана, выдохнул, взял свой рюкзак и вытащил из него многослойный кулек, похожий на кочан полиэтиленовой капусты. Торопливо распотрошив его, он достал из вороха шуршащих разнокалиберных пакетов самый маленький — прозрачный, перехваченный изолентой.
— На ваш страх и риск.. — сказал Ножкин, бережно, будто больного птенца, опуская сверток на прилавок.
— Если вещь не в себе, полиэтилен не поможет, — отрезала Матильда, схватила сверток, чтобы рассмотреть поближе, и взглянула на Ножкина с хмурым недоумением. — Вы серьезно?
В пакете лежали мужские часы на цепочке — такие когда-то носили в кармане и называли «луковицей». Звонкое тиканье повисло в воздухе, как стрекотание кузнечиков в жаркий день.
— Переверните их.. — шепнул Ножкин. В его воспаленных глазах рыбьей пленкой переливался чистейший ужас, от каждого прикосновения к свертку Ножкин морщился, словно от боли.
Матильда последовала совету и снова взглянула на странного гостя — уже с подозрением. У часов не было задней крышки: в оголенном неподвижном механизме не хватало шестеренок, а у оставшихся погнулись зубчики. Устройство выглядело безнадежно сломанным — а значит, никак не могло так размеренно и назойливо тикать.
«Вещь не в себе», — мысленно повторил Славик. Ему показалось, что это определение идеально подходит и к часам, и к посетителю, и к Матильде, и к магазину в целом. Именно тогда Славик впервые остро ощутил, что во всем здесь кроется какой-то неуловимый подвох, огромный, спрятанный, как в детской игре, на самом видном месте..
Матильда заглянула в опустевший рюкзак, пошарила свободной рукой в многоцветном ворохе пакетов.
— Нет-нет, это они. — Ножкин с заговорщическим видом кивнул на часы. — Они тикают.. Обличают. Они не в себе, вы совершенно правы..
* * *
Вторую часть истории Ножкин рассказывал севшим, трагическим голосом и иногда хватался за воротничок, словно ему было трудно дышать, но на дверь уже не оглядывался и свежего воздуха не требовал.
Он признался, что сбором семейных преданий и фотографий его увлечение Анитой Ножкиной-Войцеховской не ограничилось. Он регулярно совершал паломничества в ее родной город, чтобы навестить полуразрушенный дом, где все произошло, и заглянуть к местным торговцам стариной. Виктор Павлович по крупице собирал материальные свидетельства жизни своей странной музы: в его коллекции была вышитая бисером сумочка с вензелем «АВ» на подкладке, платочек с тем же вензелем, флакон из-под духов «Нильская лилия» — точно такой же стоял на столике, за которым Анита позировала на одной из фотографий. И если подлинность этих предметов подтвердить было нельзя, то жемчужины коллекции — самые дорогие приобретения — точно принадлежали чете Войцеховских. Это были сборник любовных стихов с экслибрисом их домашней библиотеки, письмо Аниты к подруге Машеньке — неотправленный щебет о розах, платьях и других невинных пустяках, в узком конверте, который до сих пор пах горьким апельсином, и эти самые сломанные часы, без сомнения принадлежавшие инженеру Войцеховскому. На всех трех фотографиях супруга-тирана, которые удалось добыть Виктору Павловичу, из кармана Войцеховского респектабельной параболой свисала часовая цепочка.