Чужанские заботы

Умер Владимир Александрович Ридигер (стоило только подумать об имени этого выродка, как у меня разыгралось нечто вроде изжоги) в сквере им. Казакова, аккурат возле мемориала Жертвам репрессий, что само по себе было странно. При жизни мажор не отличался повышенной эмпатией. И мне казалось, это место меньше всего походило в качестве локации для последнего вздоха. Да и вообще — странно все это. Чего тут Ридигеру-младшему делать? Ни клубов, ни баров в округе, решил погулять на свежем воздухе? Очень сомнительно.

Машину я предусмотрительно поставил на улице Ивана Седых, после чего вся наша дружная компания, включая головешку, направилась в сторону сквера. Идти всего квартал, но меня не покидало жуткое ощущение, что все здесь совершенно неправильно. Не так, как должно быть на самом деле. Хотя что конкретно? По Садовой все так же ездят машины, туристы глазеют на Путевой дворец, со стадиона «Химик» доносятся крики и свистки — идет самая популярная и любимая (пусть она и не отвечала русскому народу взаимностью) игра всего мира. Но на меня будто давило нечто невидимое, тяжелое и опасное. Словно я находился под дребезжащей стрелой «Ивановца».

Уже на перекрестке с Волжским проездом стало будто бы полегче, а как только мы оказались в сквере и вовсе почти отпустило.

— Не люблю большие города, — поежился упырь. — Их из наших никто не любит.

— Это да, в большом городе и долбо… — Колянстоун скосил глаза на меня. — И долбоклюев больше.

— Не в этом дело. Все города на костях, и чем город обширнее, тем этих костей больше. Люди везде умирают, в домах, в машинах, на улицах. Чужане, да и рубежники быстро все забывают, а вот мы все чувствуем.

— И тут много?

— Именно здесь нет, хотя вон там, — указал он в сторону Медицинского университета, — смертей было достаточно1. Но много лет назад, там уж замолчали все давно. Однако ж имеется под боком и еще кое-что, а там совсем другой душок. Ну, да ты сам все понимаешь.

Упырь подмигнул мне, хотя я, как и всегда, когда мне говорили «сам все понимаешь», — ни хрена не понимал. Какой душок? Что еще там под боком? Любят же все говорить загадками, словно в шарады играют. Вот только спросить я не успел, упырь уже навострился, потянул носом и зашагал вперед.

— У этой скамейки помер? — почти пробежал он мимо мемориала, остановившись возле деревянной площадки с бетонным основанием.

Мне, который видел фотографии из дела, оставалось лишь удивляться. Потому что мертвого Ридигера нашли как раз лежащим на одной из этих скамеек. Обнадеженный таким скорым успехом, я поспешил догонять упыря, который теперь все время втягивал носом, почти как собака-ищейка.

— А у нас, в желтом доме, и валенок сношают, — не вытерпел Колянстоун.

Но сразу же получил оплеуху от Леры, которая его держала. Как по мне, вполне заслуженно. Нечего человеку мешать, когда он работает.

— Высокий такой, тоненький, — начал с видом сомелье, который попробовал вино, вещать Константин.

Что самое интересное, попал в точку. Ридигер-младший был в отца, длинный и сухой.

— С детства одинокий, любви не видел. Оттого и рос таким несчастным.

Вот тут я уже был совершенно не согласен. Вырос он не несчастным, а мудаком, который считает, что ему все вокруг должны. Но это частности.

— Спроси, как он умер? — не выдержал я.

— Говорил же, что это не так работает, — сурово посмотрел на меня упырь. — Он болтает все, что на душе, все, что беспокоит. А мои вопросы ему по боку. Слушать надо, может, что и скажет. Да и голос тихий, половину не понимаю, словно умер давно.

— Нет, умер он как раз всего пару месяцев как.

— Тогда жди, и не мешай.

От нечего делать я стал шагать взад и вперед, потому что заняться действительно было нечем. С каждым разом уходя все дальше и дальше от замершего упыря. Пока не добрался до Советской, на другой стороне которой располагалась гимназия. Только взгляд у меня зацепился не за учебное заведение, а за кое-что другое. И сказать честно, именно это ввело меня в состояние оцепенения.

Не знаю, сколько я стоял там, может, меньше минуты, а может, и четверть часа. Точно инсульт разбил, честное слово. Глаза говорили одно, а мозг категорически отказывался обрабатывать полученную информацию, потому что это было… дико.

Только спустя какое-то время я метнулся назад и буквально волоком потащил за собой Леру.

— Миша, ты чего? Ты это, блин, пугаешь меня.

— Ага, все, засвистел котелок, — как-то напрягся и Колянстоун.

— Ну-ка заткнулись, вот это что? — указал я в сторону Путевого дворца, а если точнее — на белокаменные башни за ним.

— Миша, ты как? — неожиданно участливо спросила Лера.

— Поезд ушел, а машинист остался, — тяжело вздохнула головешка. — А я так и думал, что нехер со всякой нечистью якшаться.

— Ребята, я на грани нервного срыва, — пришлось мне признаться. — Давайте без издевательств и лживого участия. Просто скажите, что это за хреновина за Путевым дворцом?

— Я бы со словами поосторожнее, — пожала плечами Лера. — А то называть кремль Великого Князя Тверского хренью не очень красиво. Не, я сама к этим товарищам как бы без особого пиетета, но так, на всякий случай…

— Значит, не показалось, — вытер я со лба выступивший пот. — Кремль, выходит, тот самый, который разрушили хрен знает когда и так не восстановили.

— Блин, Миша, — хлопнула себя по лбу Лера, отчего головешка чуть не выпала из руки. — Я же все забываю, что ты новичок и многого не знаешь. Короче, ничего тут не рушили. Это просто рубежники глаза отвели, чтобы с чужанами краями разойтись. Мол, они сами по себе, мы сами. Мы, в смысле, они. Блин, ну ты понял.

— Понял, понял.

— Вон даже Путевой дворец рядом российскому императору построили, который чужанин. А сказать кому, что прямо тут, под задницей, резиденция главного Рубежника всех русский земель…

— Ну ты пуху не накидывай, — возмутился Колянстоун. — Есть еще Поволжье, новгородцы, опять же. С ними у нас всегда самые споры-то и идут. Вроде союзники, но каждый только и ищет, как бы побольнее кого соседа боднуть.

— Все понятно, значит, там и сидит этот самый Великий Князь?