Прихоть

Каждый шаг давался с трудом. Я висела на ней, как тряпичная кукла, и мне было мучительно стыдно. Эта женщина, имени которой я даже не знала, с которой ни разу не поздоровалась, тащила меня на себе, причитая и охая, будто я была её родной дочерью.

Она привела меня в гостиную. Просторная комната с большим панорамным окном, за которым догорали последние сумерки. Здесь стоял широкий мягкий диван, и горничная аккуратно усадила меня, придерживая за спину.

– Нужно раздеть тебя, милая, – сказала деловито, но мягко.

Я не сопротивлялась. Женщина осторожно стянула с меня кофту, затем брюки, оставив в одном нижнем белье. Движения были уверенными, но бережными. Она подложила подушку под голову, уложила меня на бок и накрыла тёплым пледом, который откуда-то достала за считанные секунды.

– Вот так, вот так… – приговаривала, заправляя края. – Лежи, не вставай.

– Спасибо… – выдавила я слабо. – Извините, за беспокойство.

– Никакого беспокойства, что ты!

Она погладила меня по голове.

– Мне бы лекарство… Голова раскалывается. И тошнит сильно…

Женщина покачала головой.

– Нельзя пока, тебя же вырвет сразу! Нужен врач. Я вызову, он быстро приедет. И воды принесу… Не шевелись!

Она ушла, а я осталась на диване, завёрнутая в плед, как в кокон. За панорамным окном мерцали огни красивого сада, и мне казалось, что я смотрю на него через толщу воды. Всё размытое, нечёткое, нереальное. Жар пульсировал в висках, и реальность начала сжиматься, как объектив, медленно уходящий из фокуса.

Я провалилась в поверхностный, рваный сон. Не сон даже, а забытьё, где всё путалось и мешалось. То мне казалось, что я снова сижу на полу кухни, то вдруг оказывалась в ресторане… Маргарита оценивающе смотрела на меня сверху вниз, а Кирилл целовал её в щёку. Потом я выныривала, тяжело, мучительно, видела потолок гостиной, размытые пятна света, чувствовала, как по телу прокатывается волна озноба, и снова проваливалась.

В какой-то момент сквозь пелену донеслись голоса. Женский, тревожный и быстрый. И другой, мужской, незнакомый, спокойный.

– …я не знаю точно сколько времени. Я нашла её на полу в кухне! Температура высокая, рвота, слабость очевидно…

– Понятно. Дайте мне пройти!

Я разлепила глаза. Передо мной стоял немолодой сухощавый мужчина в очках с тонкой металлической оправой. Он молча присел рядом, раскрыл чемоданчик и достал фонендоскоп.

– Сядьте, пожалуйста, – попросил сосредоточенно.

Горничная помогла мне подняться. Каждое движение отзывалось болью в суставах, мышцах, голове. Всё тело ломило так, будто меня пропустили через мясорубку. Хотелось скулить от каждого поворота и вдоха. Плед сполз с плеч, и я осталась сидеть перед чужим мужчиной в одном белье. Но мне было настолько плохо, что стыд отступил куда-то на задний план. Какая разница, когда тело горит и трещит по швам?

Врач методично делал своё дело. Холодный металл фонендоскопа коснулся спины, я вздрогнула. Он послушал лёгкие, пощупал лимфоузлы, заглянул в горло, измерил давление. Всё молча, с профессиональной отстранённостью. Потом мужчина что-то негромко обсуждал с горничной – я ловила обрывки сквозь пульсирующий шум в ушах.

– …симптоматика сложного гриппа. Сейчас по городу ходит – температуру нужно сбивать срочно… и антибиотики лучше не откладывать…

Я закуталась обратно в плед и закрыла глаза, проваливаясь в полузабытьё. Голоса доносились как из-под воды, обрывочно, невнятно.

А потом покрывало вдруг убрали.

Мужские руки, сильные и уверенные, перевернули меня на живот. По ягодицам сползло бельё, и я тут же дёрнулась, попытавшись подняться.

– Не шевелитесь! – строго велел врач. – Будет неприятно, но это необходимо… Расслабьте мышцу.

Укол вошёл резко, обжигающе. Я стиснула зубы, вцепившись в обивку дивана. Лекарство растекалось по мышце горячей, тягучей волной, от которой хотелось кричать. Не успела я перевести дыхание, как последовал второй укол... Антибиотик. Ещё больнее! Жидкость разливалась внутри медленно, как расплавленный металл.

Я не выдержала.

Слёзы брызнули из глаз – не от укола даже, а от всего сразу. От боли, от жара, бессилия, одиночества и унижения лежать вот так, лицом в диван, со спущенным бельём, перед чужими людьми, в чужом доме, где я никто и ничто!

Я плакала как девчонка, захлёбываясь и всхлипывая, и не могла остановиться. И тут над ухом раздалось

– Тише-тише, маленькая... Уже всё.

Кирилл.

Его голос, низкий и неожиданно мягкий, упал в мою воспалённую реальность как камень в воду. Когда он появился? Как давно был здесь?.. Я не слышала ни шагов, ни двери. Но он был рядом.

Стахов сам натянул на меня бельё. Затем он ловко завернул меня в плед, и поднял с дивана, одним движением прижав к груди.