Страница 52 из 79
Теперь у Насти появилась ниточка-паутинка, тонкая, рвущаяся от легкого дыхания, но это уже было что-то. Оставив деда, она выгребла остатки денег с последней зарплаты, взяла паспорт и поехала на вокзал. Мысль о еще одной ночи в квартире, о зябкости и ужасе, который прорывался под кожу, бестелесный, стоило только прилечь на диван, не давала покоя.
Поезд был ночной, плацкартный. Пах мягким выстиранным бельем, влажными чайными пакетиками, дышал храпом. Настя, не раздеваясь, влезла на верхнюю боковушку и только тогда выдохнула, натянула простыню на подбородок. Куда она едет? Будет ходить по Питеру от улицы к улице, искать четырехэтажный оранжевый дом? Гиблое дело. Дед мог неправильно запомнить (это же так по-детски, дом-мандарин), здание могли перекрасить, снести, достроить или.. Парк? Так сколько их, похожих и мелких, в Питере? Искать через гугл-карты однорукого медведя?
Зачем ей эта поездка?..
Поезд, тяжело лязгая колесами, набирал ход. В спокойной его качке, в полумраке и тесноте боковой полки, Настя задремала. Без сновидений и ужасов, без липковатого страха, от которого немели руки. Счастье было недолгим: по ощущениям, она проспала минут двадцать, не больше.
Поезд забытым стоял где-то в лесу. Ни огонька, ни звука. Вагон молчал, не скрипел, не храпел. Настя прислушалась: так странно, но тишина была плотная, хоть ножом ее режь. Судорожная.
Мертвая.
Над верхней полкой в мутном полумраке тускло светились две красные точки. Не шевелились, не моргали. Просто тлеющие глазки перед лицом, красные провалы. Настя смотрела на них исподлобья.
Снова. Они догнали ее и в поезде.
Простыня над ней зашевелилась первой – справа и слева влажные тугие тела, гибкие, холодные. Закричать бы, отшвырнуть простыню, но Настя лежала и чувствовала, как кожи касаются то ли хвосты, то ли бока, то ли.. Змеи, пиявки? Ничего этого в поезде быть не могло. Медленно, боясь укуса, Настя вытащила правую руку из-под простыни – все спокойно. Отбросила ее край. Пусто.
Красные огоньки-глаза тоже исчезли.
Поезд тронулся. Настя снова провалилась в сон.
В следующий раз она проснулась оттого, что ее вжимало в матрас чье-то тело. Тяжесть, гнилостное дыхание с присвистом, онемевшие от холода щеки. Настя дернулась, пытаясь сбросить чужака, но собственное тело не слушалось ее. Она надеялась, что это сон или, как это называется, сонный паралич; что какой-нибудь тихий пьяница перепутал полку и залез на нее; что.. Тело не трогало ее руками, не лезло под простыню, только давило. Хрипело, силилось сказать. Настя дергалась внутренне, приказывала рукам и ногам сделать хоть что-нибудь, пошевелиться, но..
Она не могла дышать, лицом утыкалась в матрас. Давление становилось нестерпимым, но страшнее было даже не оттого, что она задохнется, что это снова нечто иное, а от близости, безвольности, слабости. Этот кто-то может сделать все, что ему угодно, и никто не заметит даже, не услышит, потому что Насте ни крикнуть, ни шевельнуться.
Углекислым газом закололо в легких, грудь сдавило обручем. Настя раскрывала рот, шевелила губами, силилась выдавить хоть звук. Тело лежало на ней, мертвое, больное – только сейчас Настя почувствовала, что у него нет ног, тяжесть обрывалась на туловище, и..
— Брысь! – сказал кто-то чуть снизу, и тело исчезло.
Растворилось в рассветном красном воздухе.
За окнами стоял туман, смятая простыня лежала в проходе. Настя села, вдохнула и закашлялась. У нижней полки стоял Семен и улыбался знакомо, приторно.
— Не шуми, людей разбудишь, – сказал он.
— Что.. что это?! – только и смогла, что прохрипеть Настя. Ей казалось, что давление никуда не ушло.
— Тебе просто приснилось, – подмигнул Семен и, вооружившись кружкой, пошел к титану с кипятком.
Настя спрыгнула с полки и босая побежала за ним:
— Нет, ты объясни, что тут происходит, если ходишь рядом и все понимаешь!
— С чего ты взяла? – Он остановился у купе проводников, глянул на поднимающееся из-за хвойных макушек солнце. Болотца сменялись широкими полями, полуразрушенными домишками, травами и простором.
— С того! Ты что тут делаешь вообще?!
— К жене еду, бывшей. Под Санкт-Петербургом деревенька наша, три дома и погост. Соскучился просто.
— Бред! – крикнула Настя, сама не понимая, что тут бредового. – Сколько же можно издеваться, так нельзя, это..
Она присела в угол на корточки, обхватила голову руками. Страх выходил из нее тихими, едва сдерживаемыми рыданиями.
— Солнце встало, – заметил Семен, не отрываясь от окна. Пустую кружку он все еще держал у груди. – Тебя больше никто не потревожит. Иди поспи.
Настя послушно поднялась и, сгорбленная, словно неся на своих плечах всю дедову боль, поковыляла обратно к полке. Бесполезно было что-то спрашивать.
Наутро Семен ее не дождался – когда она проснулась, его полка уже стояла пустой и собранной, но Настя не сомневалась в их встрече. Улыбка эта, глаза с прищуром, голос.. Полумертвая, она с трудом умылась в узкой, подпрыгивающей под руками раковине, забросила рюкзак на плечо и встала в очередь на выход перед станцией. Под ногами белел картонный прямоугольник, выведенные синим буквы притягивали взгляд.
Поисково-архивный отряд «Память». Номер телефона, питерский адрес. Настя уже не понимала, что вокруг нее реально, а что – лишь происки измученного мозга, а поэтому лишь мысленно поблагодарила Семена за помощь.
Вместо перрона под ноги рванулась кладбищенская насыпь: надгробия, памятники, темные от дождей кресты.. Настя упала в куст, выглянула – гвоздики. Сухие, скрюченные, безжизненные. Пластиковые таблички, выкрашенные в черный и исписанные золотом, тонко перестукивали на ветру. Настина реальность разламывалась, перед глазами отслаивалось и двоилось. Она чувствовала, как теряет разум.
А говорят еще, что сумасшедшие не видят своего безумия.
Рельсы шли прямо по могилам. Дробили постаменты и гнули ограды, рвали венки в клочья. Над головой хлопали полотнища флагов, Настя пробовала разглядеть их, но быстро поняла, что в этом нет смысла. Зашагала по рельсам.
Под далекими черными соснами сидела грузная женщина. Ни лица не разглядеть, ни одежды – она просто сидела, вырванная из мертвой своей реальности и насильно помещенная в Настин бред. Приближаться к ней не хотелось, но Настя все равно шла. Надеялась, что заснула на лавочке неподалеку от поезда и вот-вот проснется.