Страница 49 из 79
Не кулаки даже, нет – в дверь будто бились всем телом, слишком быстро, ритмично и громко. Настя заметила, как вздрогнула золотая монетка на двери, прикрывающая глазок, и едва не вскрикнула от этого. Глазок! Можно ведь выглянуть, проверить, что творится в подъезде. Набраться бы еще смелости..
Она знала, что там будет. Тень, сотканная из черноты, свернутая шея, безглазое лицо. Она пришла за Настей. Непонятно, зачем пришла. Настя приманила ее с кладбища, Настя разозлила кого-то, Настя..
Настя привстала на цыпочки и выглянула в глазок.
Отшатнулась, попятилась, почти побежала назад, упала на копчик, на выброшенные в панике руки и прямо так, по-крабьи, поползла за соседкой. Завыла беззвучно, потянула писком. Рванула дверь, влетела в старушечью комнату, пахнущую пылью и старыми занавесками, вскочила, уставилась ей в лицо..
На лоб падал косой клин лунного света. Соседка лежала мирно, на спине, сплетя в замок пальцы на груди. Не шевелилась, не дышала. Нет, неправда – дыхание у нее все же осталось, слабое и редкое, будто у человека в глубоком забытьи. Настя позвала ее визгливым шепотом. Нет ответа. Рука казалась прохладной и влажной, как водоросли в зеленой реке.
Насте бы рвануться в комнату, юркнуть не под одеяло даже, сразу под кровать, а она разозлилась. Ладно бы ее мучили, донимали, но еще и соседку, ни в чем не виновную бабку задевать – это уж слишком. Решительности хватило только дойти до кухни, выпить три кружки сырой воды, упасть на стул и расплакаться.
С той стороны двери, в подъезде, к деревянной створке прижимался глаз. Не было человека, не было рук, ног и туловища, а был только огромный глаз в человеческий рост. За ту короткую секунду, что они заглянули друг другу в самую суть, Настя успела заметить полопавшиеся капилляры, желтоватую склеру, бесцветные веки – кожа мертвая, серая. Глаз заморгал часто-часто, будто бы тоже разглядел Настю с той стороны, и это было уже слишком.
Она не стала дожидаться рассвета. Больше часа провела под дверью, то и дело хапая воздух распахнутым ртом и на секунду прижимаясь к глазку, но там было пусто. Моргала одинокая подъездная лампочка, ступеньки вверх и вниз сбегали в черноту. Ни людей, ни глаз, ни теней. Настя нашла в соседкиных закромах (саму ее тоже проверяла время от времени, подносила зеркальце к ноздрям – дышит) початую бутылку водки, на выпечку, и сделала два крупных глотка. Включила фонарик в телефоне, вооружилась ножом и вышла из квартиры.
С верхних этажей на работу спешил сосед – обычный такой, заспанный, чуть прихрамывающий. Заметил Настю с ножом, замер, поднял руки. Она махнула телефоном: уходите. Сосед сбежал.
И в подъезде, и в пустом дворе у детской площадки ей так никто и не встретился. Из этих. Водка быстро выветрилась от предрассветного воздуха, тем более что пришлось ждать открытия метро, пританцовывать на улице и растирать холодные плечи. Она села в первый же поезд, поехала на Новодевичье, не думая даже, что там ее никто не ждет.
Обошла кладбище полукругом, прислушиваясь – ни стонов, ни замогильных криков. На противоположной от входа стороне по красному кирпичу удавкой вилась веревка, будто специально выброшенная для Насти. Некогда было думать: она хотела ответов. Что же Настя теперь, проклятая? Что будет с ней, с дедом? Их убьют, изничтожат, задушат эти, потусторонние? Чем она провинилась: тем, что попросила найти родственников у давно умершей детской писательницы?..
Ни охранников, ни привидений: тьма, смутно белеющие в полумраке мраморные памятники, путающаяся в ногах трава. Настя шла, вновь достав нож из-за пазухи, готовясь ко всему. Ей не хотелось жить в этом вечном страхе, не хотелось, чтобы ночами мерещилось всякое. Ей бы упасть на чью-нибудь теплую плиту, обнять ее руками, и заснуть, и проспать до солнца, а там туристы растолкают ее и отправят домой..
У могилы Агнии Барто тлел желтый огонек, Настя заметила его издали. Удобнее перехватила нож – чем он поможет ей от этих?.. – и шагнула ближе. Не огонек, свеча-капелька, мелкая и новая. Такие продавали по десятку в пластиковой упаковке, с запахом ванили, вишни или..
Рядом с памятником-книгой на корточках сидел вчерашний дядька и, обхватив свечу руками, будто спасал слабое пламя.
— Не спится? – спросил он через плечо не оборачиваясь. – Мне тоже. Гарик снится.
И что, рассказывать ему о глазах под дверью, о черных тенях с вывернутыми шеями?.. Настя вздохнула. Снова спрятала кухонный нож за пазуху, присела неподалеку.
— Как вас зовут-то?
— Семен.
— А отчество?
— Просто Семен.
Будто он и должен был оказаться тут, на закрытом рассветном кладбище. Молчание.
— Не нашли? – наугад спросила Настя, он мотнул головой. – Простите..
Небо над головами светлело, наливалось прозрачностью, белизной. Семен оставил огонек в покое, сел прямо на землю и вытянул ноги, словно сильно устал. Он выглядел лучше, чем в первую их встречу, – она разглядела разбежавшиеся от глаз морщины, мелкие темные пятна на щеках, давнюю щетину.. Словом, обычный человек, ничего пластилинового или жуткого. Сидел, свесив голову. Молчал наедине с горем.
— Расскажи мне о своем дедушке, пожалуйста.
Настя едва не хихикнула. Страх выветривался из нее напополам с водкой, далекий отголосок в загустевшей крови. Рассеянный свет и кладбище, могила Агнии Барто и незнакомый мужик, которого она видит второй раз в жизни и который просит ее рассказать про дедушку.
— Он мало рассказывает о себе, молчун. – Настя сорвала травинку под рукой, растерла в пальцах. – Но бабушка говорила, что он специально пошел в летчики. Еще маленький, в детдоме, дед смотрел в облака и представлял, что если забраться высоко-высоко, то оттуда обязательно увидишь родителей. Сначала он ждал окончания войны, еще слабо что-то понимая, но веря, что родители найдутся. Не нашлись. Он рос, представлял, как будет выглядывать из маленькой кабины самолета, а родители будут ждать его и махать снизу, чтобы он заметил..
— Красиво.
— И глупо. Повзрослел, зачерствел, но от мечты не отказался. Выучился на летчика. Бабушка говорила, что он до последнего верил в наивную эту мечту и, выпив, жаловался, что ничего с такой высоты разглядеть не может. Потом вышел на пенсию и совсем перестал о родителях вспоминать.
Семен молчал, не шевелился даже. Уточнил только:
— И что, больше никаких воспоминаний?..
— Вообще. Не знаю, куда идти, в какие архивы, в какие фонды..
— Он, значит, хотел найти родителей с высоты. А ты решилась забраться еще выше?