Страница 93 из 135
Король, который всегда был настроен против Бивербрука, отнесся к его уходу хладнокровно. 19 февраля он записал в дневнике: «Я рад, что Уинстона убедили произвести [изменения] до, а не после дебатов [о вотуме доверия]. Палата общин хочет, чтобы Уинстон вел их за собой, но им не нравится, как он с ними обращается. Он любит поступать по-своему, без чьего-либо вмешательства, а в этой стране никто не станет мириться с таким обращением. Все хотят помочь ему в его работе и понимают его ответственность как лидера в этой тотальной войне»
[677]
[George VI diary. 19 February 1942. Royal Archives.]
. В письме к Галифаксу монарх выразился еще откровеннее, упомянув «тревожное время», наступившее из-за газетной критики в адрес Черчилля, и посетовал: «если бы только пресса играла честно и дала им шанс добиться результатов». Невысказанный ответ напрашивался сам собой: Черчилль был у власти почти два года. И пусть он проявил себя как мастер риторики, сейчас страна отчаянно нуждалась в военных успехах.
В эти дни неуверенность охватила даже самого премьер-министра. Король с тревогой отмечал его нехарактерный пессимизм: Черчилль «мрачно смотрит в будущее, поскольку не видит, как мы можем укрепиться хоть в какой-нибудь части мира», и с отчаянием вопрошал: «Сможем ли мы держаться вместе перед лицом всех этих невзгод? Так или иначе, мы должны это делать»
[678]
[George VI diary. 24 February 1942. Royal Archives.]
. Здоровье явно подводило премьера, и на советы монарха отдохнуть он лишь вновь признавался в своей подавленности. «Может случиться все что угодно, и будет чудом, если нам хоть где-нибудь повезет»
[679]
[George VI diary. 28 February 1942. Royal Archives.]
. Дошло до того, что в правительственных кругах стали обсуждать немыслимое: войну с петеновской Францией
[680]
[Петеновская Франция, более известная как режим Виши, – коллаборационистское правительство Франции во главе с маршалом Филиппом Петеном, существовавшее в 1940–1944 годах и проводившее политику сотрудничества с нацистской Германией.]
, первую с 1815 года.
Америка, как все и надеялись, вступила в войну, однако требовалось время, чтобы ее присутствие стало ощутимым, и еще больше – чтобы эта мощь начала менять расстановку сил. На этом безрадостном фоне даже пламенные призывы Черчилля к военачальникам в Юго-Восточной Азии – сражаться до последнего, не сдаваться, брать пример с храбрости русских в их борьбе с Гитлером – звучали неубедительно. Он и сам казался лишь бледной тенью прежнего себя. Чипс Ченнон, которого, впрочем, трудно было заподозрить в симпатиях к премьеру, записал в дневнике 25 февраля, что тот выступал хмуро, и вынес вердикт: «[Уинстон] потерял палату»
[681]
[. Cha
.
И Ченнон был не единственным, кто считал положение Черчилля безнадежным. Политика умиротворения, казалось, затихла в 1940 году, но в джентльменских клубах и гостиных Мейфэра вновь послышался шепот о том, что сепаратный мир
[682]
[Сепаратный мир – мир, заключенный с противником одним из участников военной коалиции втайне от своих союзников. Для Британии это означало бы предательство союзнического долга.]
с Германией – не самый худший выход. Этот шепот не перерастал в открытые призывы лишь по одной причине: после смерти Чемберлена и отъезда Галифакса в Америку в Военном кабинете не осталось никого, кто осмелился бы встать на этот путь. Но и сохранять статус-кво было невозможно. Готовясь к отставке, архиепископ Кентерберийский Космо Лэнг предложил объявить 29 марта, Вербное воскресенье, национальным днем молитвы. Королю идея пришлась по душе, но Черчилль воспринял ее скептически. «Если мы, черт возьми, не можем сражаться, – фыркнул он, – нам лучше молиться»
[683]
[MS Woolton 2. 29 March 1942. Bodleian Library.]
.
Оставалось утешаться малым – символическими жестами, рассчитанными на публику. Одним из таких жестов стало назначение принцессы Елизаветы полковником Гренадерской гвардии в день ее 16-летия, 21 апреля. К новой роли она подошла с присущей ей серьезностью, и в тот же день провела инспекцию полка в Виндзорском замке – это стало ее первым официальным публичным выходом. Держалась она уверенно, возможно, даже чересчур: когда принцесса, не понижая голоса, сделала несколько критических замечаний в адрес гвардейцев, один из офицеров деликатно заметил Кроуфи: «Первое требование к действительно хорошему офицеру – это умение сочетать справедливость с милосердием»
[684]
[. Crawford. P. 150.]
.
Тем временем Черчилль предложил королю пропагандистский ход: посетить Северную Ирландию и встретиться с прибывающими американскими войсками. Целью было распространение фильмов об этом событии через кинохронику, что, по его мнению, было бы полезно как для американской, так и для европейской пропаганды. А герцог Глостерский, который недавно впервые стал отцом, в апреле отправился в длительный военный тур по странам Африки, Индии и Ближнего Востока. Задача состояла в том, чтобы напомнить Содружеству и его войскам, что ни королевская семья, ни сама страна о них не забыли. Как непритязательно выразился герцог, которого старший брат едко прозвал «Неизвестным солдатом»: «От этого должно быть больше пользы, чем вреда»
[685]
[. Frankland. P. 167.]
. В поездке его держали вдали от опасностей немецкого наступления, и он проводил большую часть времени, попивая виски в официальных резиденциях и делясь глубокомысленными наблюдениями. Он сообщил, без сомнения, изумленному королю, что «пустыня – место, полезное для здоровья, но, конечно, не во время сражения»
[686]
[Ibid. P. 166.]
.
И все же ярким свидетельством лихорадочной атмосферы тех дней стало то, что пока герцог Глостерский созерцал пески, в Лондоне один консерватор, сэр Джон Уордлоу-Майлн, предпринял попытку сместить Черчилля через вотум недоверия. Для этого были основания: премьер-министр в начале 1942 года утратил былую хватку в Палате общин. 12 апреля Ченнон даже назвал его выступление «неуверенным, запинающимся, почти невнятным»
[687]
[. Cha
. А на фоне «Бедекер-рейдов», опустошавших исторические города Британии – Норидж, Эксетер, Бат, – его пошатнувшаяся репутация и не думала восстанавливаться.