Страница 94 из 135
Хардинг в марте сетовал в письме к Монктону: «У нас тут в последнее время было совершенно уныло. Одна неудача за другой давала недовольным в парламенте и прессе… повод для чрезмерной критики… результатом такого злоупотребления свободой прессы стала временная утрата веры народа в компетентность своих лидеров». В его словах сквозили авторитарные нотки, когда он жаловался, что «значительная часть прессы, кажется, не в состоянии понять, что их “свобода”, если ею злоупотреблять, перестает быть здоровым символом демократии и становится смертоносным бумерангом, сея сомнения и тем самым подрывая моральный дух». Завершил он письмо надеждой, что «эта неприятная фаза теперь проходит»
[688]
[Душевное состояние Хардинга отчасти объяснялось тем, что его сын Джордж на время пропал в море, заставив семью пережить «два или три тревожных дня». Хардинга порадовало, что подобравший юношу эсминец носил имя «Киплинг» – в честь человека, которого тогда почитали как одного из величайших англичан. Королева с сочувствием писала Хелен: «Ожидание – это такая мука, и хоть я и знаю о вашей храбрости, напряжение, должно быть, было почти невыносимым». – Прим. автора.]
[689]
[Hardinge to Walter Monckton. 20 March 1942. Dep Monckton Trustees 9.]
.
И хотя Хардинг и королева сходились в своем неприятии свободной прессы, газеты тем не менее выполняли свою демократическую функцию, позволяя выражать недовольство политиками. Если бы эти жалобы набрали обороты, они могли бы нанести ущерб и правительству, и самому Черчиллю. Однако Уордлоу-Милн примкнул не к тому лагерю. Он объявил, что для восстановления веры общества в ведение войны пришло время для нового главнокомандующего британскими вооруженными силами. Его кандидатом был не кто иной, как герцог Глостерский.
Предложение было до смешного нелепым. Ченнон писал о «непочтительном смехе», который оно вызвало, и отмечал: «Я тут же увидел, как лицо Уинстона просветлело, словно внутри него зажглась лампа, и он благодушно улыбнулся. Теперь он знал, что спасен»
[690]
[. Cha
. Всего за несколько дней до этого у Черчилля был напряженный разговор с его другом и доверенным лицом, Бобом Бутби. Позже Бутби комментировал: «Это был единственный раз за всю войну, когда я видел [Черчилля] по-настоящему встревоженным, потому что единственное, чего он боялся в мире, – это парламент». Теперь его страхи рассеялись.
Окажись Уордлоу-Милн марионеткой в чужих руках, его предложение, сделанное без ведома и одобрения Глостера
[691]
[Он был недоволен, когда узнал о своем предполагаемом участии, жалуясь жене: «Какая наглость со стороны Уордлоу-Милна, никого не спросив, и меня в частности». – Прим. автора.]
, сослужило бы Черчиллю наилучшую службу. Парламент разгромил эту инициативу 475 голосами против 25, и тем самым спас репутацию премьер-министра, которая в тот момент находилась на самой низкой точке за все время его правления. Сам Черчилль с иронией отзывался об этой затее, говоря, что «сочетание верховного главнокомандующего с почти неограниченными полномочиями и его связь с королевским герцогом, казалось, имело некоторый привкус диктатуры»
[692]
[. Churchill. The Second World War: The Hinge of Fate. P. 397.]
. Этот фарс не только спас премьера, но и вернул ему симпатии прессы. New Statesman назвал идею Уордлоу-Милна «фантастической и абсурдной», подчеркнув, что «во время этого серьезного кризиса никто [не мог бы подумать], что назначение главнокомандующим королевского герцога станет подходящим средством»
[693]
[New Statesman. 11 April 1942.]
. Смысл произошедшего был ясен всем. Черчилль получил недвусмысленное предупреждение, но в отсутствие реальной альтернативы его лидерству больше не бросали вызов. До конца войны вопрос о доверии ему в парламенте не поднимался. И уже к 28 апреля король с облегчением записывал, что «Уинстон был более доволен положением дел в целом», и с надеждой добавлял: «Моральный дух немецкого гражданского населения не слишком высок»
[694]
[George VI diary. 28 April 1942. Royal Archives.]
.
Это была редкая передышка. Всю весну и начало лета 1942 года Черчилль и Рузвельт были поглощены планированием второго фронта в Европе. При поддержке американцев они надеялись ослабить давление на Советы, с лидером которых Черчиллю теперь приходилось считаться. Он как-то съязвил Колвиллу: «Если бы Гитлер вторгся в ад, я бы по крайней мере благосклонно отозвался о дьяволе в Палате общин», – и теперь ему приходилось иметь дело со Сталиным и Рузвельтом, людьми, которые договариваться не любили. В эти стратегические обсуждения был вовлечен и король. Подавив былую неприязнь к американскому президенту, он 11 марта писал ему: «Хотя подготовка потребует времени и огромных усилий, окончательный исход – победа – без всякого сомнения, будет за нами»
[695]
[George VI to Roosevelt. 11 March 1942. Roosevelt Library PSF.]
.
В апреле король вновь встретился с Гарри Гопкинсом, который исполнял роль посланника Рузвельта на земле, или, по крайней мере, в Британии. На одном из обедов, где присутствовали также Черчилль и сэр Алан Брук, начальник Имперского Генерального штаба, речь зашла о стратегии немцев. Брук высказал мнение, что Гитлер, скорее всего, нанесет удар по Кипру и Сирии, сосредоточив силы в Восточном Средиземноморье. Это, в свою очередь, означало, что театр военных действий сместится из Европы в Африку, а долгожданное вторжение в Европу, на котором настаивал Сталин, не состоится ни в 1942, ни в 1943 году. Вместо этого к июлю союзные державы пришли к решению, что ареной для операции «Факел» станет Северная Африка. Ее проведение было намечено на ту же осень.
Предвидя, что Сталин будет разгневан таким поворотом событий, Черчилль решил сам отправиться в Москву для обсуждения военных вопросов. Перед его отъездом король написал ему с привычной теплотой, как боевому товарищу. Приветствуя эту «эпохальную» миссию, он сказал: «Я буду следить за вашим путешествием с величайшим интересом и буду более чем рад, когда вы благополучно вернетесь домой. Как я уже говорил вам, ваше благополучие очень много значит не только для Объединенных Наций, но и для меня лично». Подпись «ваш очень искренний и благодарный друг» побудила Черчилля немедленно написать благодарность от руки: «Всегда, сэр, вы [очень] добры ко мне… Я искренне надеюсь и молюсь, чтобы это мое путешествие было плодотворным»
[696]