Страница 90 из 135
Эта атака была подробно освещена в газетах. Смущенный Черчилль отправил герцогу телеграмму с заверениями, что сожалеет об инциденте и что Слоун действовал практически в одиночку, без особой поддержки в Палате общин. Отметив, что после первых сообщений пресса в основном замолчала, он посоветовал оставить этот вопрос. И все же этот эпизод вновь напомнил Эдуарду, сколь шаткой остается его репутация на родине. Возвращение в Британию казалось все более призрачным, даже после войны. А конец самой войны – невозможным. 24 ноября король с тоской сетовал: «Все это так удручает, и чувствуешь себя таким безнадежным и беспомощным. Хоть бы одна маленькая добрая весть, чтобы воспрянуть духом, – она была бы очень кстати»
[660]
[George VI diary. 24 November 1941. Royal Archives.]
.
Его желание, в некотором роде, исполнится двумя неделями позже.
События в Перл-Харборе едва ли нуждаются в подробном пересказе. Внезапное нападение японцев на американскую военно-морскую базу ранним утром 7 декабря 1941 года было безупречно скоординированной и безжалостно эффективной атакой. Она унесла жизни тысяч людей; было уничтожено огромное количество линкоров, самолетов и другой военной техники. Одновременно с этим японцы развернули наступление на британские владения в Сингапуре, Гонконге и Малайе, потопив два британских линкора – «Принц Уэльский» (Prince of Wales) и «Рипалс» (Repulse). В ответ Британия объявила войну Японии, исполнив данное Черчиллем обещание сделать это «в течение часа» после нападения японцев на американскую землю. Из-за разницы во времени объявление войны Британией прозвучало даже раньше, чем разъяренный Рузвельт успел произнести свою бессмертную речь о «дне, который войдет в историю как символ позора», а Конгресс – выпустить собственную декларацию о войне со странами оси.
Наконец-то Америка вступила в войну. Это было именно то, на что так уповали король и Черчилль, хотя обстоятельства этого вступления оказались совсем не такими, как они ожидали. На их встрече царило мрачное настроение, не в последнюю очередь из-за потери британских кораблей. 9 декабря король записал в дневнике: «[Черчилль] принес ужасные вести из Америки… США утратили контроль над Тихим океаном. В Перл-Харборе потоплены 3 американских линкора, еще 3 серьезно повреждены. Теперь в Тихом океане у США осталось лишь 2 боеспособных корабля. Крайне опасная ситуация для наших “Принца Уэльского” и “Рипалса”, которые находятся там… Помыслить только, американский флот стоял в гавани, когда власти не могли не знать, что Япония уже готова к войне»
[661]
[George VI diary. 9 December 1941. Royal Archives.]
.
Он говорил Черчиллю: «Я думал, у меня уже выработался иммунитет к плохим новостям, но эта задела меня до глубины души, как, я уверен, и Вас… в большом корабле есть что-то “живое”, и его гибель воспринимаешь как личную утрату, не говоря уже о потере военной мощи»
[662]
[George VI to Churchill. 7 December 1941 // Bradford. P. 340–341.]
. Он направил Рузвельту официальную ноту с соболезнованиями, в которой заверял президента в своих мыслях и молитвах в этот «мрачный момент» и заключал: «Для нас честь сражаться плечом к плечу с вами против общего врага».
Черчилль, однако, смотрел на вещи иначе. Как бывший первый лорд Адмиралтейства и морской офицер, он был глубоко потрясен случившимся, но как премьер-министр – испытывал огромное облегчение. После месяцев безнадежности наконец-то пришла помощь. Именно с этими мыслями он и отвечал королю 12 декабря. Признавая, что «понимал, сколь тяжко [король] воспримет потерю двух великолепных кораблей», он не закрывал глаза и на военную катастрофу, которой обернулось нападение японцев. «Помимо личной скорби, это очень тяжелый удар, и все наши комбинации на Дальнем Востоке, с таким трудом выстроенные из скудных ресурсов, разрушены». И все же он видел и светлую сторону. «Но если взвесить все, – заключал он, – я испытываю огромное облегчение от тех чрезвычайных перемен, что произошли в последние дни»
[663]
[Churchill to George VI. 12 December 1941 // Farrell. P. 86.]
.
Черчилль понимал, что рискует быть обвиненным в оппортунизме, и потому это письмо не вошло в его официальную историю войны. Но перед лицом неудержимого роста силы, которую король описывал как «самую страшную, организованную армию, какую только видел или знал мир», было истинным благословением осознавать, что Британия больше не одинока. Лишь безумец мог бы желать продолжения этой далеко не блестящей изоляции
[664]
[Игра слов: блестящая изоляция (англ. splendid isolation) – политический курс Великобритании второй половины XIX века, предполагавший отказ от длительных союзов с другими державами. – Прим. ред.]
.
Королева, в свою очередь, была куда более язвительна. В разговоре с королевой Марией она заметила об американцах: «Они упорно закрывали глаза на столь очевидную опасность… это очень молодая и неискушенная нация»
[665]
[Queen Elizabeth to Queen Mary. 9 December 1941 // Shawcross. Counting One’s Blessings. P. 316.]
. Галифакс же размышлял: «Японцы, безусловно, нанесли очень сильный удар и по американцам, и по нам… что делает положение в Тихом океане крайне неудобным». Но, отметив, что Соединенные Штаты теперь едины, «слегка истеричны» и кипят яростью, он не удержался от нотки злорадства: «Теперь они будут куда охотнее у нас учиться»
[666]
[Halifax to Mary Wood. 10 December 1941. Halifax Papers. HALIFAX A2/278/26.]
.
В то Рождество и Черчилль, и король обратились к союзным нациям. Речь премьер-министра прозвучала из Белого дома, куда он прибыл навестить Рузвельта вскоре после атаки на Перл-Харбор. «Я провожу этот праздник вдали от своей страны, от своей семьи, – объявил он, – и все же, по правде говоря, не могу сказать, что чувствую себя вдали от дома». Подчеркнув свои американские корни по материнской линии, не говоря уже об общности языка и религии, он продолжал: «Я не могу чувствовать себя чужаком здесь, в сердце Соединенных Штатов. Я ощущаю такое единство и братскую связь, что они, вкупе с вашим радушным приемом, убеждают меня: я имею право сидеть у вашего очага и разделять вашу рождественскую радость». Он говорил в «диковинный сочельник», когда «почти весь мир погряз в смертельной борьбе, и нации, с самым чудовищным оружием, какое только может измыслить наука, идут друг на друга войной». И все же в будущее, на «суровую задачу и грозные годы, что лежат впереди», он взирал с куда большим спокойствием, чем прежде, чувствуя рядом плечо союзника.
Обращение короля к британцам было исполнено и оптимизма, и осторожности. Он не обладал риторическим даром Черчилля
[667]