Страница 82 из 135
В 1937 году в Британии жило немало немцев, и, хотя Хаусхофер и числился в списках «представляющих интерес» (особенно из-за его связи с Рудольфом Гессом, правой рукой Гитлера), прямой угрозой национальной безопасности его не считали. Все изменилось три года спустя, когда от него пришло письмо, написанное в самых теплых тонах. В нем он заверял своего адресата: «Моя привязанность к Вам остается неизменной и непоколебимой, что бы ни случилось». После дежурных соболезнований по поводу покойных родственников Хаусхофер упомянул их прошлогоднюю переписку, намекнул на «друзей в высоких кругах» своего корреспондента, а затем предложил новую тайную встречу, возможно в Лиссабоне. «Конечно, – писал он, – я не знаю, сумеете ли Вы так все объяснить своим властям, чтобы они дали Вам разрешение… но, по крайней мере, Вы, быть может, сможете ответить на мой вопрос»
[609]
[Albrecht Haushofer to Douglas Douglas-Hamilton. 23 September 1940. National Archives. KV 2/1684.]
.
Любой, кто перехватил бы это послание, отправленное через посредника в Уэмбли, был бы встревожен той фамильярностью, с какой высокопоставленный нацист в разгар войны обращался к британскому подданному. И потому было верхом невезения, что адресатом оказался Дуглас Дуглас-Гамильтон, герцог Гамильтон, лорд-стюард короля. Мало того что его довоенная деятельность уже вызывала массу споров, не говоря уже о письме в The Times в октябре 1939-го, где он назвал войну с Германией «ошибочной и бессмысленной», – таким образом выяснилось, что его контакты с немцами не прерывались последние несколько лет. Когда связь между Гамильтоном и Хаусхофером была установлена, МИ-5 попыталась приуменьшить серьезность последствий; в одной из разведсводок высказывалось предположение, что «это, вероятно, не шпионаж, а скорее мирная пропаганда или нечто в этом роде»
[610]
[MI5 memorandum B28. 17 November 1940. National Archives. KV 2/1684.]
.
Самого Гамильтона уведомили о существовании письма лишь в декабре 1940-го, но МИ-5 подчеркнула, что «нет никаких оснований подозревать герцога». И все же такой вывод казался неубедительным. Даже решив, что «можно с уверенностью утверждать, что А. Х. занимается либо шпионажем, либо иной деятельностью в ущерб британским интересам», Тар по-прежнему считал, что Гамильтона необходимо допросить – хотя бы для того, чтобы исключить его соучастие.
Поскольку Гамильтон служил в Королевских ВВС, Тар написал коммодору авиации Ф. Г. Стэммерсу, главе военной полиции, назвав дело «весьма щекотливым». Он также отметил, что «дата письма [от Хаусхофера] не лишена интереса, ибо примерно в это время блицкриг против нашей страны провалился, и не исключено, что автор письма стремился связаться с Гамильтоном, чтобы прощупать почву на предмет заключения мира». Попросив Стэммерса выяснить, известно ли Гамильтону что-либо о посреднике в Уэмбли или о встрече в Лиссабоне, он добавлял: «Весьма вероятно, что на допросе Гамильтон сможет дать разумное объяснение этому письму, которое все прояснит»
[611]
[Thomas Argyll Robertson to F. G. Stammers. 22 January 1941. National Archives. KV 2/1684.]
.
11 марта Гамильтона вызвали в Министерство авиации на допрос, который принял весьма неловкий оборот. К изумлению МИ-5, лорд-стюард не только с готовностью признал свое знакомство с Хаусхофером, с которым он встретился на Олимпийских играх в Германии в 1936 году, но и поведал допрашивавшим, что Хаусхофер представил его Герингу и другим высокопоставленным нацистам. Их знакомство было настолько близким, что Гамильтон даже встречался с родителями Хаусхофера в Мюнхене. Его отец, Карл, был академиком, создателем теории геополитики, ставшей важным подспорьем для экспансионистских планов Гитлера
[612]
[В 1935 году Карл Хаусхофер определял ее так: «Долг защищать право на почву, на землю в самом широком смысле, – не только на землю в границах рейха, но и на более обширные народные (Volk) и культурные земли». – Прим. автора.]
. В досье МИ-5 он проходил как «человек, обладающий огромным влиянием в нацистских кругах».
Гамильтон отзывался о Хаусхофере в самых лестных тонах, называя его «немецким патриотом» и уверяя, будто тот пытался оказывать сдерживающее влияние на нацистскую партию, но впал в немилость после Мюнхенского соглашения. Он также признал, что «неоднократно принимал» Хаусхофера во время его «коротких визитов [в Великобританию]». Он вызвался встретиться с ним, «если это может сослужить хоть какую-то службу стране», но тут же добавил, что его брат Дэвид, летный инструктор, был бы более подходящим посредником в силу своего «куда более близкого знакомства с Германией»
[613]
[Douglas Douglas-Hamilton MI5 statement. Air Ministry. 11 March 1941. National Archives. KV2/1684.]
.
Теперь уже сам Гамильтон оказался под подозрением. И хотя он клялся, что ничего не знает ни о Лиссабоне, ни о причинах, по которым Хаусхофер хотел встретиться там, Тар решил, что на встречу следует отправить именно лорда-стюарда, а не его брата. Логика была простой: если намерения немца и впрямь были честными, а не частью закулисной интриги, то было бы полезно их выяснить. А возможно, Тар, в силу своей должности вербовщика двойных агентов, задавался и другим вопросом: нельзя ли обратить самого Хаусхофера на пользу Британии?
Все это, разумеется, предполагало, что на преданность Гамильтона королю и стране можно было положиться без тени сомнения. Официальный отчет МИ-5 гласил: «В наших досье нет никаких прямых доказательств его прогерманской или антибританской деятельности, но можно предположить, что не было бы ничего удивительного, если бы герцог позволил использовать себя в качестве посредника для передачи этих условий в самый мрачный период войны прошлым летом… Благодаря своей известности в спортивных и прочих кругах у него, несомненно, было множество контактов среди нацистов в нашей стране»
[614]
[MI5 summary of Hamilton activities. March 1941. National Archives. KV2/1684.]
Гамильтона вызвали на встречу с Таром для инструктажа перед отправкой в Лиссабон. Как говорил сам Тар коммодору авиации Дермоту Бойлу, «[Гамильтона] придется очень тщательно подготовить к той легенде, которую он изложит Хаусхоферу». В итоге было решено, что Гамильтон объяснит свое долгое молчание тем, что письмо, дескать, затерялось на почте. И хотя такое оправдание почти годовой задержки и выглядело надуманным, в условиях военной неразберихи оно казалось более правдоподобным, чем в мирное время. Получив необходимые инструкции, в середине апреля 1941 года Гамильтон вылетел в Лиссабон на рандеву со своим другом.
Последствия этой встречи превзошли самые смелые предположения обоих.