Страница 75 из 135
. Его письмо было типичным проявлением той обиды и скуки, что снедали его. Он начал с заявления, что «в целом считает долгом любого человека безропотно принимать всякое данное ему назначение», особенно в военное время, но тут же оговорился: «Однако даже в моменты национальной угрозы всегда бывают исключительные случаи, когда человек сослужил бы дурную службу своей стране, не имей он честности донести до правительства тот факт, что он “как козе пятая нога”, или откровенности изложить причины такого положения дел».
Он не был слеп к тому, сколь компрометирующим могло стать его положение – «самая неприятная черта этого места в том, что меня могут использовать все кому не лень», – и, посетовав на иссякший поток туристов на острове, с негодованием писал, что они с Уоллис теперь превратились в главную приманку для любопытных отпускников. Уже, мол, поступали запросы от американских турагентств, могут ли они обещать своим клиентам зрелище в виде изгнанного короля-императора и его скандальной жены во время круиза.
Далее он провозглашал: «Правда в том, что это место слишком мало, чтобы выдержать человека, ставшего объектом такого колоссального внимания, и благосклонного, и дурного, как я». И хотя его опыт был всего лишь «очень неприятным», он, оказывается, беспокоился о благополучии багамцев. «Они, бедняги, – добавлял он, – никогда не вынесут ослепительного блеска софитов, который по чистой случайности вдруг обрушился на них»
[554]
[. Bloch. The Reign & Abdication of Edward VIII. P. 146–147.]
. Намек его был предельно ясен: верните нас к прежней жизни, и побыстрее, или пеняйте на себя.
В начале ноября Черчилль и король обсудили ситуацию. Оба откровенно говорили о том, какой хаос – если не хуже – воцарился бы, останься Эдуард на троне. Черчилль прямо заявил, что «идеи Д. и его пронацистские симпатии были бы просто немыслимы во время кризиса последних трех лет», а король записал в дневнике: «Д. был, без сомнения, деспотичен и упрям, если что-то шло не по его воле, и во многих отношениях чувствовал себя ущемленным при порядках папы»
[555]
[George VI diary. 5 November 1940. Royal Archives.]
. Симпатии и пристрастия бывшего монарха теперь были, в лучшем случае, секретом Полишинеля. Но даже за тысячи миль от Европы они с женой оставались столь же надоедливыми и опасными, как и прежде.
«С каждым днем я ненавижу это место все сильнее», – жаловалась Уоллис тете Бесси 16 сентября. И тут же добавляла: «Мы оба его ненавидим… местные – мелочны, а приезжие – серы и неинтересны»
[556]
[. Bloch. The Reign & Abdication of Edward VIII. P. 128.]
. Пышный прием по случаю их прибытия, объявленный аж государственным праздником, быстро сменился разочарованием и тоской. Предыдущий губернатор, Чарльз Дандас, сокрушался: «Не понимаю, почему меня должны выпихивать, чтобы уступить место
ему
»
[557]
[. Ziegler. King Edward VIII. P. 442.]
. Эдуард и Уоллис же отнеслись к своему новому посту с откровенным презрением, а врожденная неосмотрительность герцога привела к тому, что это быстро стало известно всем. Филип Керр, маркиз Лотиан и британский посол в США, предупреждал Александра Кадогана, что «с точки зрения американского общественного мнения, жизненно важно избегать малейшего впечатления, будто герцог Виндзорский относится к своим новым обязанностям на Багамах не со всей серьезностью»
[558]
[Marquess of Lothian to Alexander Cadogan. 4 September 1940. Dep Monckton Trustees 18.]
.
Но многочисленные обязанности этой должности, которую некогда прозвали «худшим постом в Британской империи», оказались неподъемными как для интеллектуальных, так и для организаторских способностей Эдуарда. Пост губернатора, как прекрасно знал Дандас, был отнюдь не синекурой, как, возможно, полагал Черчилль, а сложной административной работой, требующей энергичного человека, способного выстраивать непростые дипломатические отношения острова с Америкой.
Так что и для Багамских островов, и для всего мира было только к лучшему, что полномочия нового губернатора были урезаны Исполнительным советом, который имел право вето на любые его взбалмошные решения. Впрочем, вряд ли Эдуард сильно огорчился, когда ему, вместе с остальными членами совета, пришлось сообщить британскому правительству, что из-за иссякшего туристического потока, от которого зависел остров, Багамы не смогут одолжить осажденной метрополии ни фунта сверх тех 250 000, что были согласованы еще до его назначения. На одном из документов Кабинета он триумфально написал: «Я не позволю этим левакам помыкать собой!»
[559]
[. Ziegler. King Edward VIII. P. 450.]
К концу 1940 года Уоллис, снедаемая разочарованием, жаловалась на свою участь всякому, кто готов был ее слушать. Ведь в отличие от мужа, которому хотя бы поручили какие-то обязанности, ее удел – быть не более чем украшением. Ей надлежало сидеть и аплодировать, когда он разглагольствовал о социальных переменах и прогрессе
[560]
[Что не распространялось на многочисленную чернокожую общину Багамских островов. Об Этьене Дюпюше, редакторе газеты Nassau Daily Tribune, герцог говорил: «Не следует забывать, что Дюпюш более чем наполовину негр, и в силу своеобразной ментальности этой расы, они, похоже, неспособны добиваться высокого положения, не теряя при этом душевного равновесия». – Прим. автора.]
, и лучезарно улыбаться местным сановникам. Она это просто возненавидела, и ее привела в ярость телеграмма, ждавшая ее по прибытии, в которой холодно сообщалось: «Вы, несомненно, осведомлены: дама, представляемая Его Королевскому Высочеству… должна делать полупоклон… герцогиня Виндзорская на это права не имеет»
[561]
[. Bloch. The Reign & Abdication of Edward VIII. P. 127.]
. Если ей и требовались доказательства того, что ее считают особой второго сорта, то теперь они были у нее на руках.
Она нашла себе занятие: строчила гневные письма друзьям. 16 ноября Монктон отвечал ей: «Боюсь, из Вашего письма я заключаю, что вы оба находите эту службу утомительной и незначительной. И можете быть уверены, Уайтхолл тактично дал понять, что герцог не может вечно довольствоваться столь ограниченной сферой деятельности». И все же о возвращении – ни в Британию, ни куда-либо еще – не могло быть и речи, пока идет война. Монктон пытался ее успокоить лестью («Я знаю, что вы оба с готовностью были бы здесь, чтобы разделить наши опасности, если бы все было иначе и не возникало бы никаких неловкостей»), но тут же давал понять, что «для ваших друзей есть некоторое утешение в том, что вы в стороне от всего этого».