Страница 74 из 135
Возможно, это было лишь совпадением, а возможно – мрачной шуткой нацистского командования, но спустя всего несколько часов после похорон Чемберлена в Вестминстерском аббатстве 14 ноября началась операция «Лунная соната», организованная Геббельсом. Пока король, королева и их дети с ужасом взирали на все из Виндзора, сотни немецких бомбардировщиков летели на север, к Ковентри, каждый неся в своем чреве тонны бомб. Достигнув цели, они обратили средневековый центр города в руины, сровняв с землей собор и убив и ранив почти полторы тысячи человек. Атака была столь сокрушительно успешной, что нацисты даже ввели в обиход новый глагол – «ковентрировать», – означавший оргию тотального разрушения.
Два дня спустя король прибыл на место трагедии. Ему пришлось ехать на машине, так как железнодорожные пути были разрушены. Тлеющие остатки сотен зданий, подожженных фугасными и зажигательными бомбами, все еще источали дым и пепел; пейзаж был пустынным. Город в его привычном виде перестал существовать. Король был потрясен до глубины души. «Я был в ужасе, – писал он, – люди были совершенно оглушены пережитым, шок для них был огромен»
[546]
[George VI diary. 16 November 1940. Royal Archives.]
. Единственная аналогия, пришедшая ему на ум в письме к матери, была: «Это в точности как Ипр после прошлой войны»
[547]
[George VI to Queen Mary. 18 November 1940. Royal Archives. RA QM/PRIV/CC12/143.]
. Тогда казалось, что такое видение ада дается лишь раз в жизни. Теперь же, всего два десятилетия спустя, подобное пекло разверзлось в самой Британии.
Король воспринимал свои действия сквозь призму долга. 17 ноября он писал: «Мой визит в Ковентри, как я слышал, был оценен по достоинству и помог облегчить скорбь людей от потери их имущества и их города. Я чувствую, что такие визиты приносят пользу в подобные моменты, и одна из главных задач моей жизни – помогать другим, когда я могу быть им полезен»
[548]
[George VI diary. 17 November 1940. Royal Archives.]
. Но, несмотря на все похвалы его достоинству и состраданию, его самого одолевал страх. Он страдал от социальной тревожности, проявлявшейся то в неврологических приступах головокружения и агорафобии, то в его заикании.
В юности он всячески сторонился публичных мероприятий, страшась унижения, но теперь осознавал, что подобные обязанности – неотъемлемое бремя его роли отца нации. Он был полон решимости не уклоняться от своих задач, сколь бы трудными они ни были. Один из придворных вспоминал, как король поднимался по крутой винтовой лестнице на вершину маяка – испытание, от которого он покрылся холодным потом. Как заметил очевидец: «Он мог бы и отказаться, ведь он был королем. Но именно потому, что он был королем, он стиснул зубы и сделал это. Он никогда не уклонялся от выполнения чего-либо неприятного»
[549]
[. Bradford. P. 327.]
.
«Виндзоры кажутся такими счастливыми… они выглядят так, будто [они] только что поженились», – судачил экипаж «Экскалибура» (Excalibur), доставившего пару на Бермуды перед их конечным пунктом назначения – Багамами. Об этом 11 августа трубила и Daily Mirror. В газетах писали, что их отношения «искрятся от чувств», а стюард каюты на вопрос, довольна ли пара, отвечал: «О да, они были очень счастливы».
Герцог беспрестанно называл Уоллис «дорогая» и «милая», глядя на нее с нескрываемым обожанием. Пикантным же признаком их взаимной страсти, как поведал, без сомнения, щедро вознагражденный стюард, была их общая любовь к розовому ночному белью: герцог, как оказалось, и впрямь спал в розовой пижаме. Когда он выходил из каюты, команда запросто бросала ему: «Привет, герцог, как жизнь?» – и он отвечал любезной улыбкой. И лишь портрет матери в столовой служил ему напоминанием о покинутой им стране.
Они держали путь в Дом правительства, предназначенную им резиденцию в Нассау; желанную остановку в Нью-Йорке им сделать не разрешили. Вскоре по прибытии Монктон написал герцогу, чтобы заверить его в принятии всех необходимых мер безопасности, а также намекнуть, что, если он достойно исполнит свою новую роль, это даст ему шанс вновь предстать перед публикой в образе мудрого государственного деятеля. Он писал герцогу: «Могу с уверенностью сказать, что… [пресса] с большим сочувствием и интересом отнеслась к новому назначению Вашего Королевского Высочества… [и] не считает его, в отличие от некоторых американских газет, просто “синекурой на время отпуска”»
[550]
[Monckton to Duke of Windsor. 18 August 1940. Dep Monckton Trustees 18.]
.
Эдуард, однако, не поддался на уговоры и почти сразу же начал прощупывать почву – разрешат ли ему посетить свое ранчо в Канаде. Они с Уоллис были глубоко разочарованы и Нассау, и теми стесненными условиями, в которых оказались. Герцог счел, что здесь слишком жарко, а Дом правительства находится в состоянии, недостойном человека, некогда бывшего королем-императором. И хотя на ремонт уже было выделено 2000 фунтов, он немедленно потребовал еще 5000, чтобы привести резиденцию в соответствие со своими стандартами, назвав ее нынешнее состояние «совершенно неподобающим». Услышав об этом, Черчилль был «глубоко огорчен» и уполномочил Монктона передать Эдуарду: «[Уинстон] надеялся, что в то время как люди здесь вынуждены мириться со столь многим, Вы будете готовы потерпеть эти неудобства и оставаться на своем посту, пока погода не станет более сносной».
Монктон заметил Годфри Томасу, бывшему помощнику личного секретаря Эдуарда, что «играть роль строгого отца было бы… хуже чем бесполезно», но тем не менее подчеркнул необходимость «не давать недоброжелателям ни малейшего повода говорить об их расточительности»
[551]
[Monckton to Godfrey Thomas. 10 October 1940. National Archives. FO 954/33A.]
. И, как и прежде, он прибег к самому вескому аргументу – деньгам, напомнив герцогу слова его солиситора, А. Г. Аллена, о том, что «другой, и куда более важной, стороной проблемы»
[552]
[Monckton to Duke of Windsor. 26 August 1940. Dep Monckton Trustees 18.]
является то, что любой несанкционированный визит в Канаду или США может поставить под угрозу его финансовое соглашение с короной.
Примерно в октябре герцог написал Черчиллю
[553]
[Биограф Эдуарда, Майкл Блох, предполагает, что это недатированное письмо, которого нет в архиве Черчилля, возможно, так и не было отправлено, и потому его следует рассматривать скорее как выражение психологического состояния Эдуарда, нежели как серьезную попытку связаться с премьер-министром. – Прим. автора.]