Страница 73 из 135
. И действительно, бомбардировки усилились. Растерянный Космо Лэнг, архиепископ Кентерберийский, был вынужден бежать из Ламбетского дворца после попадания в него ракеты – верный знак того, что и служители Божьи не могли рассчитывать на особое отношение, когда люфтваффе готовило свою расплату. Теперь угроза нависла не только над самим обликом города и общества, частью которого королевская семья была всю свою жизнь, но и над самой сутью их существования. При всей силе своих воодушевляющих речей, король понимал, что может вести свой народ лишь как символ. Реальную же власть, веру и доверие ему пришлось возложить на Черчилля – премьер-министра, которому он пока не доверял и которым не слишком-то восхищался
[537]
[Тем не менее, когда Черчилль произнес пламенную речь, обращенную к народу Франции, и назвал в ней Гитлера «этим злым человеком, этим уродливым выкидышем ненависти и обмана», король не только поздравил его, но и сделал в дневнике запись: «Я узнаю Уинстона все лучше, и он все больше посвящает меня в свои замыслы». – Прим. автора.]
.
Вот почему, когда 9 ноября от рака кишечника скончался Чемберлен, это стало для короля и личной, и символической утратой. «Мир потерял своего лучшего друга», – заявил его друг Ченнон
[538]
[. Cha
. Сам Чемберлен знал о своей болезни с июня, а в конце июля перенес операцию на кишечнике. И хотя поначалу он надеялся, что сможет вернуться к какой-то жизни, пусть и в роли «человека с ограниченными возможностями», он понимал, что его политическая карьера завершена. 9 сентября он записал в дневнике: «Все мысли о возможном продолжении политической деятельности, и даже о возможном возвращении на пост премьера после войны, – все это в прошлом»
[539]
[Chamberlain diary. 9 September 1940, in Hyde. Neville Chamberlain. P. 177.]
.
К концу сентября его здоровье окончательно сдало, и он был вынужден сложить с себя полномочия лорда – председателя Совета и члена Военного кабинета. По иронии судьбы, он все еще оставался лидером Консервативной партии, поскольку Черчилль возглавлял правительство национального единства, а не чисто партийное. И все же было очевидно, что слабеющее здоровье не позволит ему нести и это бремя.
30 сентября он написал королю прощальное послание: «Размышляя о завершении нашего с Вами, сэр, взаимодействия в качестве Вашего министра, я не могу не испытывать глубокого волнения. По сути, я был Вашим первым премьер-министром, и я всегда буду с благодарностью помнить то доверие, которое вы мне оказывали, и ту растущую близость наших бесед, что так ободряла и поддерживала меня в одни из самых тревожных и трудных времен за всю нашу долгую историю».
Он знал, что потерпел крах как премьер – «мне выпало на долю увидеть крушение всех моих усилий по сохранению мира и гибель всех надежд на то, что я смогу вывести эту страну в более спокойные воды», – и страшился сурового приговора потомков
[540]
[Что, разумеется, и произошло. Репутации Чемберлена не помогла и публикация в июле 1940 года «Виновных» (Guilty Men) – язвительного, написанного под псевдонимом памфлета, в котором его (а также Болдуина, Уилсона, Галифакса и других) клеймили за недостаточную подготовку к неминуемому конфликту с Германией. – Прим. автора.]
. И все же, отбросив дипломатические экивоки, с которыми он некогда обращался к Гитлеру, он назвал действия фюрера «ненасытными и бесчеловечными деяниями фанатика»
[541]
[. Hyde. Neville Chamberlain. P. 177–178.]
. 17 октября, в разговоре с Болдуином, он сказал: «Я ни о чем не жалею в прошлом», – и с присущей ему сдержанностью добавил: «Я принимаю неизбежное и надеюсь, что не буду слишком долго обременять собой землю».
Король был глубоко опечален известием о скорой кончине своего бывшего премьера. Он с теплотой вспоминал их аудиенции и пытался смягчить горечь неудач Чемберлена. «Я глубоко сочувствовал Вам, – писал он, – видя, как Ваши надежды были разбиты вдребезги алчностью и жестокостью одного-единственного человека. И все же… Ваши старания сохранить мир не пропали даром, ибо они явили всему цивилизованному миру нашу полную непричастность к тому преступлению, которое Гитлер был полон решимости совершить. Уже за одно это страна перед Вами в неоплатном долгу»
[542]
[Ibid. P. 178.]
.
В знак своего глубокого уважения король вместе с королевой
[543]
[Она разделяла высокое мнение своего мужа о Чемберлене и написала ему тем же летом после его отставки: «Вы сделали все, что было в Ваших силах, чтобы отвратить эту агонию, и Вы были правы. Теперь мы можем лишь сделать все, что в наших силах, чтобы сокрушить это зло и жестокость», – и в заключение добавила: «это будет очень тяжело». – Прим. автора.]
14 октября навестил умирающего премьер-министра в его доме – жест, который Чемберлен с гордостью назвал «истинным проявлением человеческой доброты и сочувствия». Они провели вместе около получаса, и угасающий политик в присутствии монарха сохранял философское спокойствие. Как он позже заметил Галифаксу, «приближение конца приносит облегчение». Король записал в дневнике: «Он выглядит совсем неважно, но для него это был хороший день, он был очень бодр и говорил в своей обычной манере»
[544]
[George VI diary. 15 October 1940. Royal Archives.]
. Но позже, в письме к королеве Марии, он признался: «Мне очень горько за бедного мистера Чемберлена, и я знаю, что потерял верного друга»
[545]
[George VI to Queen Mary. 14 October 1940. Royal Archives.]
. Он отмечал, что их встречи отличались необычайной откровенностью и, по сути, продолжались даже после отставки Чемберлена, пока тот занимал пост лорда – председателя Совета.
Король видел в своем бывшем премьере наставника, несмотря на все его ошибки. После смерти Чемберлена он был вынужден всецело положиться на Черчилля, который в тот момент был поглощен страхом неминуемого вторжения после Битвы за Британию. Во время одной из встреч, 10 сентября, монарх спросил Черчилля, означают ли массированные бомбардировки британских портов и береговых укреплений, что вторжение с моря теперь стало не просто возможным, но и вероятным. «Мы готовы к любому развитию событий», – ответил Черчилль, но теплых личных отношений между ними так и не складывалось, пока давление на обоих лишь нарастало.