Страница 61 из 135
8. «Все, что угодно, кроме долга»
В своих мемуарах «У сердца свои доводы» (The Heart Has Its Reasons) Уоллис Симпсон так описывала момент, когда они с мужем оказались втянуты в один из самых громких скандалов той войны: «В начале июля мы с Дэвидом покинули Мадрид и отправились на машине через всю Испанию; дорога заняла у нас два дня. Мы были знакомы с британским послом в Португалии, сэром Уолфордом Селби, и его супругой еще по Вене. Он и устроил так, чтобы нас поселили в доме португальского банкира, доктора Рикарду де Эшпириту Санту-и-Силва»
[447]
[. Wallis Windsor. P. 340.]
. И хотя изначально их пребывание там планировалось всего на одну ночь, Эдуард заявил Селби, что не тронется с места, пока не получит ясности относительно своего будущего и той роли, что для него уготована. Он, конечно, умолчал о том, что, возможно, и сам еще не решил, чью сторону занять в этом всемирном конфликте.
То, что происходило с Эдуардом и Уоллис в период между вторжением Германии во Францию 10 мая и их отплытием на Багамы 1 августа 1940 года, до сих пор сокрыто туманом тайны, несмотря на все попытки историков и биографов отделить волнующие слухи от достоверных фактов. И все же события тех трех месяцев продолжают будоражить воображение по одной простой причине: они подводят нас к главному вопросу о герцоге Виндзорском – кем он был, убежденным нацистом или всего лишь наивным дилетантом?
Для Филипа Зиглера, официального биографа Эдуарда, ответ очевиден. В личной беседе он сказал мне: «Эдуард не был нацистом. Они его обхаживали, а он по натуре своей был авторитарен, но если бы он знал о Берген-Бельзене
[448]
[Берген-Бельзен – нацистский концентрационный лагерь на севере Германии, где погибли десятки тысяч заключенных. Его название стало символом зверств нацистского режима.]
, то пришел бы в ужас. Впрочем, тогда об этом никто не знал. Множество людей правых взглядов, если не сказать фашистских, считали, что немцы просто навели у себя порядок». И все же Зиглер добавил: «Я буду крайне удивлен, если мы когда-нибудь отыщем доказательства того, чем на самом деле занимались герцог и герцогиня; если какие-либо письма и существовали, их, несомненно, уничтожили»
[449]
[Philip Ziegler to author. 10 October 2019.]
.
Тем не менее поступки и поведение герцога в то лихорадочное время вызывали столь сильную тревогу, что в начале июля 1940 года Черчилль счел необходимым составить письмо для премьер-министров Содружества, в котором говорилось: «Действия герцога Виндзорского на континенте в последние месяцы вызывают у Его Величества и у меня серьезное беспокойство, ибо его симпатии, как известно, на стороне нацистов, и он может стать центром интриг». Далее в письме утверждалось: «Мы рассматриваем его свободное передвижение по континенту как реальную угрозу», и «даже если бы он пожелал вернуться в эту страну, его присутствие здесь создало бы крайне неловкую ситуацию и для Его Величества, и для правительства»
[450]
[Winston Churchill draft letter to Commonwealth Prime Ministers. July 1940. Churchill Archives. CHAR 20/9.]
.
Впрочем, эти провокативные формулировки были смягчены. В итоговом письме Черчилль писал, что «хотя преданность герцога не подлежит сомнению, всегда существует подспудное течение нацистских интриг, стремящихся создать вокруг него проблемы»
[451]
[Churchill to Commonwealth Prime Ministers. 4 July 1940. Churchill Archives. CHAR 20/9.]
. Истинный масштаб этих интриг – вплоть до возможной немецкой операции по возвращению герцога на британский трон с Уоллис подле него – с тех пор остается неиссякаемым источником разногласий. То, что летом 1940 года нацисты предприняли беспрецедентные шаги в этом направлении, – исторический факт. И если бы их замысел удался, о последствиях остается лишь гадать.
И все же главный вопрос до сих пор вызывает споры: были ли Эдуард и Уоллис на самом деле невинными, испуганными жертвами, какими они себя выставляли, или же они были соучастниками заговора, исход которого – пусть даже ценой гибели их бывшей родины – был для них обоих самым желанным? Досье МИ-5 и королевские архивы, которые могли бы дать окончательный ответ, давно либо уничтожены, либо сокрыты от глаз публики. Но чрезвычайные события того лета оставили после себя собственную, захватывающую историю.
«Я бы предпочел, чтобы ЕКВ пока не возвращался», – заявил Говард-Вайз 20 мая
[452]
[. Ziegler. King Edward VIII. P. 416.]
. Пока Франция рушилась под натиском немцев, было совершенно неясно, как теперь надлежит поступить герцогу. То ли из чувства долга, то ли просто из желания быть в гуще событий, 22 мая он все же вернулся в Париж. И там вел себя вызывающе, даже по своим высоким меркам. Он объявил, что возвращается в свой дом в Антибе, чтобы «обустроить герцогиню», и, казалось, мало обращал внимания на тот неудобный конфликт, в эпицентре которого оказался. Даже Меткалф сокрушался: «Я очень за него тревожусь. Он способен на все, что угодно, – на все, кроме исполнения своего долга… Не знаю, что и будет. У. – словно магнит… это ужасно».
Преданность Уоллис сочеталась в герцоге с желанием спасти собственную шкуру. К 29 мая он уже был с ней на юге Франции. Формально это, возможно, и не было дезертирством. Черчилль ссылался на «большие сомнения в обстоятельствах, при которых Его Королевское Высочество покинул Париж»
[453]
[Draft Churchill telegram. 1 July 1940. Royal Archives. RA KEVIII Ab Box 3.]
, но, по всей видимости, Говард-Вайз был в курсе действий герцога, пусть даже и отзывался о нем как о человеке, «отнюдь не рвущемся в пекло»
[454]
[Howard-Vyse to Hardinge. 29 May 1940. Royal Archives. RA KEVIII Ab Box 3.]
.
Однако все равно казалось, что Эдуард преследует лишь свои личные цели в ущерб всем остальным. Меткалф в ярости писал о «своем бывшем хозяине», что «они удрали, как пара трусливых кроликов» и что «после 20 лет с ним покончено… я его просто презираю». Своей жене, разделявшей его гнев от такого предательства, он говорил: «Он бросил свою работу в 1936-м; что ж, теперь он бросил свою страну, и это в то время, когда каждый мальчишка-посыльный и каждый калека старается сделать все, что в его силах». Готовясь навсегда оставить службу у Эдуарда, он сказал: «Это конец».
Можно, конечно, попытаться защитить герцога от этих обвинений, сделанных Меткалфом в пылу гнева и не зная всех фактов
[455]
[Впоследствии очевидцы слышали, как Меткалф возмущался в одном из джентльменских клубов: «Терпеть не могу мужчин, которые вечно ноют по своим женам и срываются с фронта, чтобы быть с ними». Тем не менее после войны им с герцогом удалось возобновить дружбу. – Прим. автора.]
, но контраст между все более босхианским кошмаром
[456]