Страница 58 из 135
Допустить подобную ошибку вновь было немыслимо. Преемник Баклю должен был быть человеком безупречно преданным и патриотичным, и поначалу казалось, что идеальный кандидат найден. Дуглас Дуглас-Гамильтон, 14-й герцог Гамильтон, – отважный пилот, один из первых, кто пролетел над Эверестом. Волевой подбородок, мужественная красота – он казался воплощением всех необходимых качеств. Тем досаднее было для короля осознавать, что и у этого нового назначенца на пост лорда-стюарда тоже имелись свои связи с нацистской партией. Эти связи тянулись еще с 1936 года, когда он гостил на Олимпийских играх в Берлине по личному приглашению Риббентропа. Дуглас-Гамильтон, подобно Баклю, мог бы, конечно, утверждать, что его присутствие в стране не означало одобрения ее политики, но прецедент был уже создан. Годом позже другой высокопоставленный гость Германии, герцог Виндзорский, навлек на себя всеобщее осуждение, когда его с женой сфотографировали рядом с Гитлером.
Благодаря присутствию при дворе таких фигур, как Баклю и Дуглас-Гамильтон, в обществе нарастало тревожное ощущение, будто немецкое влияние проникло на самые высокие уровни. Реши кто-нибудь харизматичный добровольно стать рупором этого влияния, последствия могли бы оказаться плачевными.
А если бы этот человек жаждал отомстить своей стране и, что важнее, собственному брату, ситуация могла бы стать поистине катастрофической.
Герцог Виндзорский встретил 1940 год в мрачном расположении духа. В январе он вновь приехал в Лондон и встретился с Бивербруком, который высказал мысль, что войну следует завершить мирным соглашением с Германией, достигнутым при посредничестве. В таком случае, как предположил газетный магнат, герцог стал бы чрезвычайно популярной фигурой. Бивербрук советовал Эдуарду после заключения мира «проехать по стране с агитационным туром», уверяя, что «[Эдуарда] ждет оглушительный успех»
[427]
[. Ziegler. King Edward VIII. P. 415.]
.
Было ли это серьезным предложением или всего лишь искусной лестью, ясно было одно: в Британии все еще оставались влиятельные люди, убежденные, что статус Эдуарда как «короля в изгнании» можно с выгодой использовать. Георг VI по-прежнему считался фигурой неуверенной; он и сам описывал свое ежегодное рождественское обращение к империи как «то еще испытание»
[428]
[George VI diary. 25 December 1939. Royal Archives.]
. Неудивительно, что многие мечтали о возвращении его куда более харизматичного и способного брата. И тут Монктону, прекрасно понимавшему, что подобные разговоры граничат с государственной изменой, оставалось лишь вставить, что триумф такого возвращения был бы несколько омрачен необходимостью платить подоходный налог в качестве британского подданного.
Именно тогда в отношениях Эдуарда и Монктона впервые пробежала трещина. Отчасти виной тому была занятость адвоката, который, став генеральным директором Бюро прессы и информации, больше не мог исполнять привычные роли посредника, жилетки для слез и палочки-выручалочки – роли, которые, как ожидалось, он должен был играть безропотно и безвозмездно. Но была и другая причина: его рабочие отношения с королем означали, что герцог больше не мог доверять ему как прежде. «Мы чувствуем в нашем старом друге какую-то настороженность, когда речь заходит обо мне», – жаловался Эдуард в разговоре с историком Филипом Гедаллой
[429]
[Ibid. P. 416.]
. И некогда веселая и откровенная личная переписка между ними постепенно уступила место сухому, формальному обмену письмами.
Если Монктон и сожалел о том, как охладели их отношения, он не выносил этого на публику. В своих мемуарах он лишь признавал, что «время от времени [герцог или герцогиня] начинали выказывать признаки недоверия», но тут же добавлял: «Мы преодолели эти трудности, и наша дружба осталась нерушимой и стала лишь теснее»
[430]
[Dep Monckton Trustees 15.]
. Как бы то ни было, на кону стояли вещи куда более важные. Первые несколько месяцев после объявления войны в воздухе висело обманчивое осеннее затишье: все готовились к конфликту, но казалось, ничего не происходило. Так называемая странная война тянулась до 9 апреля, когда Германия, вторгшись в Норвегию и оккупировав Данию, дала понять всем благодушным, что битва на всех фронтах неизбежна.
Чемберлен, которого уже подтачивал рак кишечника, в итоге ставший для него смертельным, явно не справлялся со своей работой. 25 марта король тактично намекнул ему: «Не могу не испытывать некоторого беспокойства по поводу возможной критики, с которой мы столкнемся, если [Ваш] военный кабинет не будет разбавлен более молодыми людьми… было бы прискорбно, если бы это пагубно сказалось на реконструированном правительстве»
[431]
[King George VI to Neville Chamberlain. 25 March 1940. Chamberlain Papers NC 7/3/4.]
. В своем же дневнике 17 марта он был куда более откровенен: «Я глубоко обеспокоен общей ситуацией, кажется, что бы мы ни делали, что бы ни пытались предпринять – все идет не так и ни к чему не ведет»
[432]
[George VI diary. 17 March 1940. Royal Archives.]
. Эта запись ясно отражала то чувство разочарования, что охватило и его самого, и всю страну.
Подобное же раздражение испытывал и герцог. Вернувшись во Францию, он кипел от негодования из-за того, как с ним обошлись, и потому стал легкой добычей для любого, кто был готов ему льстить. Одной из таких фигур оказался Юлиус фон Цех-Буркерсрода, немецкий посол в Гааге и весьма осведомленный наблюдатель за всеми передвижениями Эдуарда. В конце января он уже докладывал о ярости герцога, возмущенного тем, что его отстранили от более серьезной должности. А к февралю в его руках оказалась настоящая сенсация. Герцог, якобы присутствуя на заседании Военного совета союзников, высказался против оккупации нейтральной Бельгии союзными войсками при любых обстоятельствах, даже в случае немецкого вторжения. И хотя эта информация оказалась неточной, Цех позаботился, чтобы новость сперва дошла до старого приятеля Эдуарда, Риббентропа, а затем, разумеется, и до самого Гитлера. Надежды нацистской верхушки на то, что у них наконец появится высокопоставленный человек, с которым можно иметь дело, казалось, сбывались.
Тем временем в Британии эскалация войны становилась неизбежной. «События здесь принимают все более захватывающий и энергичный оборот», – сообщал Монктон Эдуарду 15 апреля
[433]
[Monckton to Duke of Windsor. 15 April 1940. Dep Monckton Trustees 18.]