Страница 53 из 135
[Лорд Горт – главнокомандующий Британскими экспедиционными силами. – Прим. автора.]
, обернулась очередной неловкостью. Эдуарда застали в форме маршала ВВС, носить которую в чине генерал-майора он не имел права. А когда он, в довершение всего, принял приветствие, предназначавшееся Горту, ему влепили официальный выговор и отстранили от дел. В отместку он тут же окрестил вышестоящего военного «Толстяком Гортом»
[387]
[Duke of Windsor to Monckton. 31 October 1939. Dep Monckton Trustees 17.]
.
И не нужно даже питать симпатии к герцогу, чтобы признать: в тот период с ним обращались из рук вон плохо все, начиная от короля и ниже. Его сослали во Францию, чтобы он не путался под ногами в Британии, но задача найти ему занятие, которое не обернулось бы очередным конфузом, оказалась непосильной для измотанных британских сил. Недовольство Эдуардом зрело и среди других офицеров, что красноречиво выразил Генри Паунолл, начальник штаба Горта: «Если господин В. воображает, будто сможет вернуться на прежние позиции, то он глубоко заблуждается»
[388]
[Henry Pownall. 18 October 1939. Chief of Staff: 1933–1940. Leo Cooper. 1972.]
. В герцоге видели тщеславного позера, жаждущего быть в центре внимания, и относились к нему соответственно, что вызывало его гнев и огорчение. Хардинг же в своем язвительном меморандуме подвел черту: «Герцог Виндзорский должен нести службу во Франции как генерал-майор штаба, а не как член королевской семьи, пользующийся особыми привилегиями. Если же Его Королевское Высочество не желает оказывать свои услуги наравне с любым другим солдатом, придется принять иные меры, а причину, если потребуется, разъяснить публично»
[389]
[Alec Hardinge memorandum. November 1939. Royal Archives. RA/042A/143.]
.
И в собственной семье Эдуарда по-прежнему принимали плохо. 30 октября королева с едкой иронией пересказывала Хардингу: «В дневных новостях Би-би-си был сюжет о том, как герцог Виндзорский, выглядящий моложе (и, надо полагать, красивее) обычного, инспектирует линию Мажино, болтает с солдатиками… и рассуждает, как он рад найти здесь настоящую дружбу и все такое». Впечатления на нее это не произвело. «Не хочу показаться слишком критичной, – продолжала она, – но это так похоже на его старый репертуар, и, заметьте,
ни слова
о бедном герцоге Глостерском или герцоге Кентском… Уверена, мы должны быть начеку и пресекать эти рекламные трюки». Разлука не сделала ее отношения к деверю теплее. «Я не доверяю ему
ни на грош
», – заключила она, обращаясь к внимавшему ей Хардингу
[390]
[Queen Elizabeth to Hardinge. 30 October 1939. Hardinge Papers. U2117 (Acc 2349/94).]
.
Когда же герцог прознал об этой «закулисной интриге», его реакция была незамедлительной и решительной. В начале ноября он совершил короткий визит в Лондон, остановившись в отеле Claridge’s. Он потребовал аудиенции у короля, чтобы обсудить свое военное назначение, которое, как он сказал Монктону, стало «невыносимым и немыслимым» из-за «недавно вскрывшейся сети интриг, сплетенной против меня». Он попросил адвоката, служившего теперь в отделе пропаганды, устроить эту встречу и описал интриги как «столь злокозненные, что я хочу сперва посоветоваться и с Вами, и с Уинстоном, и лишь потом встречаться с королем. Он, разумеется, не должен об этом знать»
[391]
[Duke of Windsor to Monckton. 12 November 1939. Dep Monckton Trustees 17.]
.
12 ноября он отправил гневное письмо Черчиллю, ища совета у политика, в котором он, не скрывая, видел отцовскую фигуру. «Ситуация эта не нова и не удивительна, – писал он, – она лишь новое свидетельство неустанных попыток моего брата унизить меня всеми средствами, что есть в его распоряжении и в распоряжении его двора». Он сетовал на причастность короля к попыткам запретить ему въезд в оккупированные британцами районы Франции и заявлял: «Я должен высказать своему брату все это в лицо и заявить протест! Во-первых, против самого приказа, ибо он подрывает… мое положение генерал-майора в армии… а во-вторых, против того подлого способа, которым этот приказ был отдан и которым его намеревались исполнять»
[392]
[Duke of Windsor to Churchill. 12 November 1939. Dep Monckton Trustees 17.]
.
Предъяви герцог своему брату обвинения в недостойном поведении, это обернулось бы катастрофой, особенно если бы детали такой встречи просочились в прессу. Монктон терпеливо объяснял, что формальная встреча подобного рода немыслима без присутствия и генерала Айронсайда, и «Вомбата». А поскольку Говард-Вайз все еще был во Франции, то Монктон заключил: «я не думаю… что король пожелает обсуждать с вами этот вопрос»
[393]
[Monckton to Duke of Windsor. 14 November 1939. Dep Monckton Trustees 17.]
. Он дал понять, что визит будет безрезультатным, и его мнение подтвердил Черчилль, который писал: «Мне представляется весьма вероятным… что король откажется Вас видеть». Он также добавил унизительную деталь: «Военное министерство может издать приказ о вашем немедленном возвращении, и вам, как офицеру, придется подать пример и подчиниться».
Вместо этого Черчилль посоветовал герцогу со стоическим спокойствием принять свое неловкое положение. «По моему мнению, – писал он, – сейчас было бы совершенно невозможно пойти против королевской и военной власти, под которой Вы находитесь; любые протесты натолкнутся лишь на отпор и принесут Вам только досаду». Затем первый лорд воззвал к гордости Эдуарда, заявив, что тот, по своей природе, должен «относиться ко всем этим второстепенным вопросам церемониала и старшинства как к чему-то, совершенно не достойному Вашего интереса и Вашего сана». И если он не позволит себя спровоцировать, то «Королевское Высочество окажется в неуязвимом положении и облечется в непробиваемую броню»
[394]
[Churchill to Duke of Windsor. 17 November 1939 // Cadbury. P. 78.]
. Совет был превосходным, но Эдуард был слишком горд, чтобы принять его с подобающим смирением. В конце концов, кем же он был, если не бывшим королем-императором?
Так и не добившись аудиенции у короля, он принялся коротать вечера за ужинами с Монктоном. За столом он изливал свою желчь на брата, на семью и на то, как процветала бы страна, останься он у руля. Однажды к ним присоединился Бивербрук, и у них состоялся, по выражению Монктона, «весьма откровенный разговор» о войне. Эпоха умиротворения канула в Лету; пришло осознание, что «иного выхода, кроме как сражаться, не осталось». И все же, как заметил Монктон, это было «все равно что идти все глубже и глубже в темный лес, зная, что впереди, какой бы тропой ты ни пошел, тебя неминуемо ждет яма».
В перерывах между ужинами Эдуард писал Монктону, язвя по поводу того, что его брат «боится встречи tête-à-tête