Страница 49 из 135
Впрочем, и другие все еще цеплялись за надежду на мир. Хардинг писал жене об этом «тягостном времени ожидания»: «Предсказать исход невозможно. Я склонен думать, что недавнее немецкое бахвальство, включая пакт с Советами, – это по большей части запугивание. И если все дело лишь в Данциге
[345]
[Так называемый вольный город Данциг – город-государство, на территорию которого претендовали и поляки, и немцы. 1 сентября немцы обстреляли его, а через несколько дней вторглись. – Прим. автора.]
, то, я чувствую, решение еще может быть найдено. Но если, с другой стороны, Гитлер твердо решил сокрушить Польшу, а временная нейтрализация России его к этому лишь подталкивает, то ответ может быть только один. И какой из этих двух мотивов истинный – сказать невозможно». И все же он поспешил заверить ее, что военные приготовления идут по плану, и добавил: «Полагаю, в ближайшие 48 часов мы наконец поймем, каково наше положение»
[346]
[Hardinge to Helen Hardinge. 25 August 1939. Hardinge Papers. U2117 (Acc 2866).]
.
А за кулисами показная уверенность сменилась тихой паникой. Позволить герцогу оставаться во Франции в случае начала войны было немыслимо, и потому Монктон обратился к Уилсону с вопросом, готово ли правительство его репатриировать. Уилсон поначалу не выказал особого энтузиазма в деле помощи бывшему монарху, заметив, что Эдуард мог бы и сам обо всем позаботиться. Но тут вмешался король: он прекрасно понимал, какой катастрофой может обернуться пленение его брата немцами. Как позже напишет Монктон, «ситуация, хоть и была трудной и опасной, не казалась совсем уж “sans espoir”
[347]
[Означает «безнадежный». – Прим. автора.]
»
[348]
[Dep Monckton Trustees 17.]
.
29 августа он известил Уилсона, что в случае войны король пришлет во Францию самолет, чтобы эвакуировать Эдуарда и Уоллис. По возвращении в Британию им предстояло остановиться у Фрути Меткалфа, шафера герцога, и его жены в их доме в Сассексе. Монктон также затронул вопрос о том, чем бывший монарх мог бы заняться во время войны, и предположил: «Король рассматривает возможность назначения герцога заместителем комиссара в одном из регионов… у меня пока не было возможности обсудить это с герцогом»
[349]
[Monckton to Horace Wilson. 29 August 1939. Dep Monckton Trustees 15.]
.
Монктон, однако, вскоре обнаружил, что Эдуард, как оказалось, не так уж и жаждет немедленно вернуться на родину, о чем он с таким жаром твердил весь год. Он потратил уйму времени правительства на выяснение вопроса, когда же ему соизволят разрешить вернуться в Британию, а теперь, когда разрешение было получено, он внезапно пошел на попятную. Камнем преткновения, о который разбились все уговоры, стало его требование: он не вернется, если его не разместят в Виндзоре или в одном из других королевских замков. В итоге, когда пилот уже был готов к вылету, Монктон с нескрываемым раздражением писал: «После полуночного разговора с Алеком Хардингом я был вынужден отменить рейс. Война была объявлена, а герцог все еще оставался в Антибе»
[350]
[Dep Monckton Trustees 17.]
.
Наблюдать из собственного бассейна, как Европа сползает в войну, а затем отвергнуть протянутый спасательный круг лишь потому, что предложенное жилье не соответствует твоим королевским стандартам, – это свидетельствует о нарциссизме поистине непревзойденном. Такой эгоизм был бы почти достоин восхищения, если бы не полная неспособность герцога осознать, что на кону стоят проблемы куда более насущные, чем недостаток комфорта, который ему предстояло претерпеть. И как же типично для него было, отказавшись от шанса вернуться в Британию, тут же попросить, чтобы самолет все равно оставили в его распоряжении – для любых его личных нужд. В конце концов, Германия была не так уж и далеко.
Неудивительно, что такая реакция вызвала гнев и у короля, и у Чемберлена
[351]
[Меткалф, возможно оскорбленный намеком на то, что его дом недостаточно хорош для бывшего короля, ответил: «Вы только что повели себя как двое избалованных детей. Вы думаете лишь о себе. Вы не понимаете, что в этот самый миг идет война, что бомбят и убивают женщин и детей, а вы толкуете о своей ГОРДОСТИ». – Прим. автора.]
. Было решено поставить ультиматум: герцог может вернуться за государственный счет лишь при условии, что согласится занять одну из двух незначительных должностей – либо заместителя регионального комиссара в Уэльсе под началом маршала авиации лорда Портала, либо простого офицера связи в армии. Обе должности были явно предложены в наказание за его спесь, и Монктону вновь выпало отправиться во Францию, чтобы выяснить, смирится ли герцог с таким понижением. Поручая ему эту неблагодарную миссию, король криво усмехнулся: «Вам впору писать книгу под названием “Странные поручения, которые мне доводилось исполнять”»
[352]
[Ibid.]
.
Переговоры с герцогом и впрямь обернулись чередой странных поручений. Едва Монктон приземлился во Франции, как его вместе с летным офицером арестовали по подозрению в шпионаже в пользу Германии. Освободили их лишь после вмешательства местного священника, который, услышав их чудовищный французский, в ужасе всплеснул руками и воскликнул: «Так говорить по-французски может только англичанин!» Когда они наконец добрались до Антиба, их встретил Меткалф, все еще кипевший от злости на герцога. Монктон же обнаружил, что Эдуард, казалось, раскаялся и был готов принять одну из тех унизительных должностей, что ему предложили. Он заявил, что выбирает пост офицера связи, поскольку это хотя бы отдаленно напоминало о его военном опыте, полученном в прошлой войне.
Однако, как только ему сообщили, что его эвакуируют в Британию, он тут же начал возражать против перелета, требуя взамен, чтобы ему, как подобает его сану, предоставили эсминец. Если это и было уловкой, чтобы сорвать поездку, то она не сработала. В его распоряжение был отдан эсминец «Келли» (Kelly) под командованием его друга, Луиса Маунтбеттена, – и свершилось то, что еще недавно казалось немыслимым. Почти три года спустя после отречения герцог и герцогиня Виндзорские вернулись в Британию.
Если Эдуард и надеялся, что их с женой встретят с королевскими почестями, то его ждало горькое разочарование. По прибытии в Портсмут Уоллис заметила: «Не представляю, чем все это кончится. Война должна сближать семьи, даже королевскую. Но я не знаю»
[353]
[. Ziegler. King Edward VIII. P. 404.]