Страница 50 из 135
. Их прием был демонстративно скромным: лишь Монктон, леди Меткалф да местный морской командир явились, чтобы отметить их возвращение под звуки оркестра Королевской морской пехоты, выводившего «Боже, храни короля». Но если Виндзоры и списали эту холодность на безразличие короля и королевы, они заблуждались. Еще 31 августа королева с тревогой писала свекрови, королеве Марии: «Что нам делать с миссис С.? Лично я принимать ее не желаю, хотя, конечно, все будет зависеть от обстоятельств. А что Вы думаете об этом, мама?»
[354]
[Queen Elizabeth to Queen Mary. 31 August 1939. Royal Archives. RA GV/CC/12/110.]
Уоллис вызывала неприкрытую враждебность и у королевы Марии
[355]
[Неприязнь была абсолютно взаимной. Историк Джеймс Поуп-Хеннесси писал, что, навестив герцогиню, он заметил у нее «еще одну особую гримасу, приберегаемую для разговоров о королеве-матери, – гримасу, на которую было очень неприятно смотреть и которая показалась мне сродни безумию». – Прим. автора.]
, и у остальных членов королевской семьи, многие из которых именно ее винили в поступках Эдуарда последних лет. И пусть это было несправедливо, куда проще было возложить всю вину на голову «распутной американки», нежели признать, что бывший король сам навлек на себя все эти беды
[356]
[Антипатия между королем и герцогом Виндзорским была хорошо известна в придворных и политических кругах. 1 августа Ченнон писал: «Я и прежде слышал, что король стал весьма враждебно настроен к своему предшественнику», – и клеймил всю королевскую семью как «жестокую, нелояльную… они вечно ссорятся друг с другом». – Прим. автора.]
.
Впрочем, не все восприняли возвращение Эдуарда с ужасом. Из своего загородного имения Чартвелл ему тут же написал Черчилль, приветствуя его со словами: «Ваше Королевское Высочество, Вы хорошо знаете, как я ждал этого дня». Извинившись за то, что не смог встретить его лично и был представлен лишь своим сыном Рэндольфом, он продолжал: «Мы ввергнуты в долгую и мучительную борьбу. Но все увенчается успехом, если мы будем действовать сообща до самого конца»
[357]
[Churchill to Duke of Windsor. 10 September 1939. Churchill Archives. CHAR 19/2A/13.]
. За этими теплыми словами, однако, скрывалось недвусмысленное наставление о том, как герцогу следует вести себя теперь, когда он вернулся на родину.
Герцог и герцогиня гостили у Меткалфов, пока за кулисами шли, по выражению Монктона, «долгие и довольно скучные переговоры» о том, как именно брат примет Эдуарда – и примет ли вообще, – и каким в итоге будет статус Уоллис. В конце концов адвокат нашел изящный выход из положения, исключив женщин из состава любой возможной встречи. «Это избавит нас от лишних хлопот, если соберется чисто мужская компания», – объяснил он Хардингу. Королева, как говорят, с некоторым облегчением покинула Лондон. Наконец, решение было найдено. 14 сентября, почти через две недели после начала войны, король примет герцога Виндзорского в Букингемском дворце. Это будет первая встреча двух братьев с 11 декабря 1936 года.
Страна, в которую вернулся Эдуард, разительно отличалась от той, что он покинул почти три года назад. «Мы ведем здесь очень странную жизнь, – писал Хардинг жене, – особенно по ночам. С закатом все герметически запечатывается (в смысле освещения) и погружается во мрак до самого рассвета. Уличные фонари не горят, даже фары на машинах заклеены газетами. Если выходишь пешком, – а такси поймать нелегко, – то приходится брать с собой и карманный фонарик, и противогаз! Днем все более-менее привычно, за исключением того, что с противогазом нельзя расставаться ни на минуту, и, конечно, повсюду люди в форме. Ночи здесь довольно гнетущие, а когда дни станут короче и мы вернемся к зимнему времени, эта тьма будет длиться, кажется, вечно».
И хотя Хардинг признавал, что дух нации «вызывал восхищение» – «никакой истерии у дворца и тому подобного, и, по-видимому, ни тени сомнения в правоте и справедливости нашего дела», – он тем не менее считал, что «время было крайне нервное, особенно в ту субботнюю ночь, когда в Палате общин царил хаос, кабинет был на грани бунта, французы, казалось, вот-вот выйдут из игры, поляки пребывали в отчаянии и были готовы сломаться, а Турция все медлила с подписанием договора… Нервы у всех были натянуты до предела, и временами я чувствовал себя совершенно вымотанным»
[358]
[Hardinge to Helen Hardinge. 5 September 1939. Hardinge Papers. U2117 (Acc 2866).]
. Именно в эту лихорадочную, наэлектризованную атмосферу и вернулся бывший монарх, неся с собой весь свой потенциал для интриг и новых бед.
Ни король, ни его брат не горели желанием видеть друг друга. Когда 5 сентября Черчилль, уже в ранге первого лорда Адмиралтейства, навестил короля и высказал предположение, что возвращение герцога – это к лучшему, монарх холодно оборвал его: «Ненадолго»
[359]
[George VI diary. 5 September 1939. Royal Archives.]
. Отношения между ними были ледяными, и сама мысль о встрече была мучительна для обоих. И все же оставлять герцога во Франции на его же условиях было больше нельзя. Ему необходимо было найти какое-то занятие, и впервые за долгие годы он мог оказаться полезен. Бывший же монарх, со своей стороны, намеревался воспользоваться личной встречей, чтобы напомнить младшему брату, что, несмотря ни на что, он по-прежнему считает себя primus inter pares
[360]
[Первый среди равных (лат.); неформальный лидер группы равных.]
.
Воспоминания обоих братьев о состоявшейся встрече разнились в деталях, но сходились в одном: она прошла лучше, чем можно было ожидать, учитывая все, что им пришлось пережить. Позже король расскажет герцогу Кентскому, что беседа была сносной, но «очень небратской», а Эдуард пребывал «в прекрасном настроении, самодовольный как всегда, и всеми командовал»
[361]
[George VI to Duke of Kent. 22 September 1939. Royal Archives. RA GV1/342.]
. В своем дневнике он отметил, что «обошлось без взаимных упреков» и что «очень уверенный в себе» герцог «выглядел превосходно и избавился от глубоких морщин под глазами». Как и всегда, Эдуард, «казалось, думал лишь о себе»: он не забыл поинтересоваться здоровьем младших братьев, но демонстративно проигнорировал и мать, и младшую сестру, и всех прочих дам королевской семьи. Но больше всего короля поразила его решительная амнезия в отношении обсуждения прошлого: «Он, кажется, совершенно забыл, что натворил со своей страной в 1936 году»
[362]
[George VI diary. 14 September 1939. Royal Archives.]
.