Страница 48 из 135
6. «Не просто жив, а более чем»
Каждый, кто жил в Британии 3 сентября 1939 года, навсегда запомнил, где он был в 11 часов утра, когда радиоэфир был прерван, чтобы страна услышала заунывный голос Невилла Чемберлена. Премьер-министр, мучившийся от сильной простуды, объявил, что ультиматум о выводе немецких войск из Польши истек: «следовательно, наша страна находится в состоянии войны с Германией»
[339]
[Для Гитлера эта новость стала неожиданностью. Он растерянно спросил фон Риббентропа: «И что же нам теперь делать?» – Прим. автора.]
. Мюнхен обернулся миражом, а клочок бумаги, которым так горделиво размахивал Чемберлен, превратился в ничто. И тут же, едва он закончил свою речь, завыли сирены воздушной тревоги. В тот раз – лишь учебной, но очень скоро этот звук станет привычным и ненавистным аккомпанементом повседневной жизни.
Король, словно предчувствуя эту весть, еще накануне сделал первую запись в своем новом дневнике: «Жребий брошен. Мы в состоянии войны с Гитлером, его режимом и всем, что он собой олицетворяет». И тут же признавался в «некотором чувстве облегчения оттого, что десять тревожных дней напряженных переговоров с Германией по польскому вопросу, временами вселявших надежду, – ведь даже Муссолини ратовал за мир, – наконец-то позади». В начале прошлой войны он был 18-летним гардемарином на линкоре «Коллингвуд» (Collingwood). Теперь же он был монархом, которому эта роль не предназначалась. Он стоически взирал на грядущее. «Весь последний год, с самого Мюнхена, Германия… была источником наших беспрестанных тревог, порождая кризисы один за другим… и вот сегодня, когда кризис разрешился, и провал переговоров обернулся войной, страна спокойна, тверда и едина в поддержке своих лидеров, полная решимости сражаться до тех пор, пока свобода и справедливость вновь не воцарятся в мире»
[340]
[George VI diary. 2 September 1939. Royal Archives.]
.
В тот же день он и сам обратился к нации, пытаясь вдохнуть в нее мужество. Он взывал к «[его] народу дома и [его] народам за морями… оставаться спокойными, твердыми и едиными в час испытаний». С непоколебимой убежденностью и решимостью он говорил: «Задача будет трудной. Нас могут ждать темные дни, и война больше не будет ограничиваться полями сражений. Но мы можем лишь следовать правде, как мы ее понимаем, и с благоговением вверить наше дело в руки Божьи».
Эти слова стали утешением для его подданных и союзников по всему миру. Однако когда сэр Рональд Кэмпбелл, британский посол во Франции, известил герцога Виндзорского, что его страна вступила в войну, реакция последовала совершенно иная. «Боюсь, в итоге это лишь расчистит дорогу мировому коммунизму», – вздохнул он
[341]
[. Ziegler. King Edward VIII. P. 402.]
и, пожав плечами, нырнул в бассейн, чтобы освежиться
[342]
[В очередной раз продемонстрировав свою знаменитую прозорливость, он отмахнулся от сообщения The Times о вторжении Германии в Польшу 1 сентября, назвав его «просто очередной газетной сенсацией». – Прим. автора.]
. В конце концов, некоторые вещи, по-видимому, были важнее мирового конфликта – пусть даже он и не спешил определяться, на чьей он стороне.
По крайней мере, он мог утешать себя тем, что сделал для международной дипломатии все, что было в его силах, – пусть и в своей самонадеянной манере. Когда война стала почти неизбежной, 27 августа он отправил Гитлеру телеграмму, в которой вопрошал, можно ли хоть как-то избежать конфликта. «Памятуя о Вашей любезности и нашей встрече два года назад, – писал он, – я обращаюсь к Вам с этим совершенно личным, простым, но в то же время самым искренним призывом: используйте все Ваше влияние для мирного разрешения нынешней проблемы». Если он и впрямь верил, что его личное вмешательство способно что-то изменить, то он жестоко заблуждался. Ответ Гитлера от 2 сентября – «Заверяю Вас, что мое отношение к Англии остается неизменным, как и мое желание избежать новой войны между нашими странами» – был вежливо дополнен оговоркой: «Однако именно от Англии зависит, смогут ли отношения между Германией и Англией войти в верное русло».
До сих пор нет единого мнения о том, кем был Эдуард в тот момент: наивным идеалистом, пусть и неуклюже, пытавшимся поступить правильно, или же человеком, способным на продуманные и даже предательские шаги. Сама по себе попытка затеять закулисные переговоры с самым опасным человеком в Европе, минуя короля, премьер-министра и все прочие инстанции, была вопиющим и высокомерным безрассудством. Но герцог искренне верил в свою особую связь с Гитлером, возникшую после их встречи в сентябре 1937 года. А диктатор, в свою очередь, был достаточно непредсказуем, чтобы и впрямь прислушаться к нему, пренебрегая мнением куда более высокопоставленных и сведущих лиц. А возможно, Гитлер и его окружение уже тогда приметили в Эдуарде фигуру, которая могла бы сослужить им добрую службу, если события примут нужный им оборот. И потому к нему проявляли терпимость, на какую не мог рассчитывать никто другой, включая его брата.
Если король и надеялся, что его триумфальный визит в Америку и Канаду откроет эру спокойствия и славы, то его ждало горькое разочарование. 23 августа, когда он находился в Балморале, пришла ошеломляющая новость: нацисты подписали германо-советский пакт. Этот договор гарантировал десятилетие мира между двумя державами, а значит, Гитлер мог вторгнуться в Польшу, не опасаясь возмездия от Сталина. Отправив благонамеренное, но, увы, совершенно бесполезное послание дружбы императору Японии (в надежде, что «в общении с восточными народами прямой контакт между главами государств может оказаться полезным»)
[343]
[. Bradford. P. 303.]
, король поспешил покинуть Балморал и вернуться в Букингемский дворец, чтобы быть на постоянной связи с Чемберленом и правительством.
Даже после того, как его предложение написать Гитлеру напрямую было тактично отклонено, монарх не терял надежды, что мир еще можно спасти в последний момент, как это уже случилось в 1938-м. В разговоре с сэром Майлзом Лэмпсоном, британским послом в Египте, он сетовал на то, что кризис сорвал ему сезон охоты на куропаток в Балморале («1600 пар за шесть дней… никогда еще в этом году у нас не было столько дичи!»), и с досадой добавлял: «Сущее проклятие, что этот злодей Гитлер все испортил». Он был убежден, что все действия фюрера – не более чем демонстрация силы, за которой не кроется серьезных намерений. «Его Величество теперь полагал, что мир будет сохранен и что на сей раз блеф Гитлера раскрыт»
[344]
[Ibid.]
.