Страница 40 из 135
5. «Свобода стоит того, чтобы за нее умереть»
Несмотря на всеобщую эйфорию, охватившую мир после Мюнхенского соглашения
[292]
[Президент Рузвельт отправил Чемберлену телеграмму, в которой просто говорилось: «Вы великий человек». – Прим. автора.]
, в последующие месяцы все громче зазвучали голоса скептиков. Одни, подобно Черчиллю и Даффу Куперу, были горько разочарованы уступками Гитлеру. Другие же, куда более рьяные поборники умиротворения, чем сам Чемберлен, сокрушались, что соглашение зашло недостаточно далеко. Эту полярность мнений блестяще выразил Патрик Гамильтон в своем романе 1941 года «Площадь похмелья» (Hangover Square), изобразив антагонистку книги – циничную интриганку Нетту Лонгдон.
О ней и ее приятелях он писал: «Они просто обезумели, целую неделю после Мюнхена не выходили из запоя – это было как раз в их стиле». А все потому, как объяснял Гамильтон, что «в глубине души им
нравился
Гитлер… да, Мюнхен был им вполне по вкусу»
[293]
[. Hamilton. P. 31.]
. Куда прозорливее оказывается главный герой романа, Джордж Харви Боун, несмотря на свое беспробудное пьянство. Он называет сделку «сомнительной проделкой» и размышляет о ее мотивах: «Он никак не мог отделаться от чувства, что во всем этом есть что-то непристойное – Адольф, Муссо и Невилл, сидят и ухмыляются»
[294]
[Ibid. P. 58.]
.
И верил ли кто-то, подобно Чемберлену, что он принес «мир для всего поколения», или, подобно Хардингу, считал, что он лишь отсрочил неизбежное, – так или иначе, начало 1939 года ознаменовало конец «низкого, бесчестного десятилетия», о котором писал Оден в своем стихотворении «1 сентября 1939 года». Это была золотая пора для шарлатанов и лжецов, эпоха, когда полуправда и откровенная ложь ценились выше принципов и честности. Это был шанс для бессовестных и аморальных перехватить инициативу и выдать свой циничный оппортунизм за чистый патриотизм.
Герцог Виндзорский был далеко не новичком в искусстве позерства и самолюбования. Он свято верил, что его былой королевский сан обязывает бывших подданных относиться к нему с почтением и благоговейной серьезностью. К несчастью для его самолюбия, действительность редко соответствовала его ожиданиям.
Типичный пример – его жалоба многострадальному Монктону от 28 ноября 1938 года на «пачку анонимной “бредятины”, которую… получили из Великобритании, Канады и Америки». Один из корреспондентов, «известный профсоюзный лидер», обобщил настроения, окрестив герцога Виндзорского «величайшим в мире предателем» и описав Уоллис как «американку низкого происхождения с отвратительной аморальной репутацией»
[295]
[National Archives. MEPO 10/35.]
. Эдуард старался держаться невозмутимо – «эти коряво напечатанные и бессвязно изложенные… письма нас не волнуют», – но его истинные чувства прорвались наружу, когда он признал, что «история с “нацистским шпионом” была одной из самых пагубных… и чаще всего упоминалась в этих гнусных письмах»
[296]
[Duke of Windsor to Monckton. 28 November 1938. Dep Monckton Trustees 16.]
.
Увы, такое мнение бытовало не только среди авторов анонимок. В меморандуме Специального отдела от 5 января 1939 года, где главный констебль анализировал политические настроения в Британии, отмечалось широкое презрение как к Эдуарду, так и к Уоллис. В документе говорилось, что убежденность общества в том, будто герцог стремится вернуться лишь чтобы «личными усилиями повысить социальный статус своей жены», вызвала «весьма значительное неодобрение». И все же некоторые политические силы с нескрываемым интересом ожидали его возвращения.
Коммунисты заняли выжидательную позицию, полагая, что «присутствие герцога и герцогини Виндзорских создаст политически неловкую ситуацию… а возникший таким образом хаос легко можно будет использовать в целях коммунистов». А вот Британский союз фашистов во главе с Освальдом Мосли, по слухам, ждал возвращения Эдуарда с энтузиазмом. В меморандуме отмечалось: «Некая форма приветствия и поддержки будет оказана, если предполагаемый визит состоится… и хотя на словах [фашисты] и провозглашают верность королю Георгу VI, они не делают особого секрета из своей поддержки герцога Виндзорского и готовности содействовать любому шагу, который обеспечит его возвращение в страну, а если повезет – то и на трон».
В начале 1939 года эта поддержка была хоть и разрозненной, но искренней. Так называемое Общество Октавианов, ратовавшее за возвращение и восстановление герцога в правах, было весьма немногочисленным
[297]
[Общество насчитывало не более нескольких сотен членов. Никто из них не имел общественной известности, за исключением писателя Комптона Маккензи, который опубликовал сочувственную биографию Эдуарда. – Прим. автора.]
, и его деятельность, по словам главного констебля, «в целом носила безобидный характер». «Однако, – добавлял он, – само существование этой организации может легко послужить катализатором для демонстраций, которые быстро перерастут в столкновения между сторонниками и противниками герцога Виндзорского, случись ему приехать в Англию».
Хардинг не воспринимал ситуацию всерьез. 12 декабря 1938 года он сообщил Монктону, что лидер Октавианов, некий Роберт Уиш, по характеристике Скотленд-Ярда, «умственно неуравновешен и имеет четыре судимости за мошенничество». «Возможно, – с намеком добавил он, – у Вас будет случай донести до сведения герцога, что это за персонаж». И в шутку заключил: «Я как раз сейчас изучаю историю мистера Уиша и его Октавианов… звучит, как название джаз-банда!»
[298]
[Hardinge to Monckton. 13 December 1938. Dep Monckton Trustees 16.]
Эдуард, большой ценитель джаза – особенно когда играли по его правилам, – был раздосадован тем, что и брат, и премьер-министр к нему не прислушиваются. Не видя иного выхода, он начал напрямую связываться с сочувствующими медиамагнатами, такими как лорд Бивербрук и Эсмонд Хармсворт из Associated Newspapers, чтобы донести до публики свою точку зрения. Главный констебль отмечал: «В газетных кругах в открытую говорят, что герцог Виндзорский наладил контакт с некоторыми владельцами газет с целью развернуть в стране пиар-кампанию, чтобы создать благоприятную атмосферу для своего возвращения с герцогиней»
[299]
[National Archives. MEPO 10/35.]
.
И пока герцог ограничивался тем, что сообщал Чемберлену о своем «глубоком разочаровании» новостью о продлении изгнания
[300]
[Duke of Windsor to Chamberlain. 9 January 1939. Dep Monckton Trustees 17.]
и требовал, чтобы «любая назначенная теперь дата [визита] была твердой и окончательной»
[301]