Страница 41 из 135
[Duke of Windsor memorandum. 28 January 1939. Dep Monckton Trustees 17.]
, Монктону вновь пришлось исполнять роль миротворца. Уверяя всех, что Эдуард планирует лишь короткий частный визит, а не «показное торжество», он признавал, что самая ранняя реальная дата для возвращения – октябрь 1939 года. «Если я верно истолковал… взгляды премьер-министра на этот вопрос, – писал он, – то он, со всех точек зрения, предпочел бы отложить это дело до осени».
Монктон понимал, что шлейф непопулярности и скандалов будет тянуться за Эдуардом и Уоллис месяцы, а то и годы. «Невозможно, – писал он, – заранее предсказать точную дату, когда все эти споры и разногласия улягутся настолько, чтобы премьер-министр смог без опасений одобрить такой визит»
[302]
[Monckton to Chamberlain. 1 February 1939. Dep Monckton Trustees 17.]
. Он словно следовал совету героя Шекспира
[303]
[Макбет из одноименной трагедии Шекспира (акт I, сцена VII), готовясь к убийству короля, говорит: “If it were done when ‘tis done, then ‘twere well / It were done quickly” («Коль делать, так уж делать поскорей»). Монктон, в отличие от шекспировского героя, придерживается прямо противоположной, выжидательной тактики.]
, но наоборот: «Коль делать, так уж делать – но постепенно».
Герцог же тем временем нашел новое решение. Он решил, что сможет поправить свою репутацию, если сыграет активную роль в международной политике в качестве независимого посредника. Убежденный не только в своей особой связи с Гитлером, но и в глубоком понимании мировых процессов, он уже видел себя международным государственным деятелем. Не скованный ни партийной дисциплиной, ни королевским долгом, он мог бы вознестись над всеми этими мелочами и принести планете прочный мир. А благодарность за его деяния, как он полагал, вернет ему доброе имя на родине – а там, кто знает, и не только его.
Монктону оставалось лишь попытаться охладить его высокопарный пыл суровой прозой жизни. В тактичном письме от 22 марта он указывал, что «едва ли кто-то сможет эффективно вмешаться, не имея хоть каких-то полномочий говорить или слушать от имени одного из заинтересованных правительств». Понимая, что самодеятельная дипломатия Эдуарда вызовет лишь раздражение и что существует «реальный риск случайно пойти наперекор политике правительства», Монктон настойчиво советовал: «Ни один шаг не может быть предпринят [без] ведома и одобрения правительства»
[304]
[Monckton to Duke of Windsor. 22 March 1939. Dep Monckton Trustees 17.]
.
Он пообещал посоветоваться с Уилсоном, хотя и знал, что в правительстве сейчас никому нет дела до Эдуарда и его планов, – особенно в свете событий начала года. Агрессивные действия Гитлера, включая оккупацию Праги и превращение большей части Чехословакии в немецкий протекторат, вынудили Чемберлена занять куда более жесткую позицию. К этому его подталкивали и политики вроде Боба Бутби, который называл умиротворение «отчаянной азартной игрой, основанной на слабости и вере в порядочность диктаторов», и с отчаянием отмечал: «Нынешняя ситуация пугающе напоминает прошлый сентябрь… вот только ставки теперь выше… слабость или нерешительность на этот раз окажутся фатальными»
[305]
[Robert Boothby. letter to Daily Telegraph. 19 March 1939.]
.
17 марта в своей речи в Бирмингеме, встреченной всеобщим одобрением, премьер-министр предостерег Гитлера: продолжение нынешнего курса приведет к войне. А 31 марта он сделал в Палате общин еще более решительное заявление: если Польша подвергнется нападению, Британия и Франция придут ей на помощь и окажут «всю поддержку, что будет в их силах». Фигуры на шахматной доске истории наконец заняли свои места. Оставался лишь один вопрос: кто в этой партии гроссмейстер, а кто – простая пешка.
И пока Хардинг писал жене: «Последние несколько дней были невероятно напряженными, но сегодня вроде бы затишье… Не думаю, что речь Гитлера испортит нам выходные. По крайней мере, я на это искренне надеюсь», – его супруга вела беседу с королевой, а позже тем же вечером – и с королем. Впоследствии она оставит подробнейшую запись этого разговора, потому что, как она сама признавалась, «он с тех пор не дает [ей] покоя». И как свидетельство королевской застольной беседы, и как откровенный, без прикрас, взгляд на характеры и убеждения монархов на пороге войны, этот никогда прежде не публиковавшийся документ поистине бесценен
[306]
[Я обнаружил этот документ в конце 2021 года во время моих исследований бумаг Хардинга, которые в настоящее время хранятся в архивах Кента; бесценный ресурс для любого историка того периода, так как он содержит самый широкий сборник частных бумаг как Алека, так и Хелен Хардинг, которые ранее находились в коллекции внука Хардинга, лорда Хардинга. Они находились под эмбарго до 2021 года, но теперь будут доступны для ознакомления другим историкам. – Прим. автора.]
.
«Суждения и здравый смысл Ее Величества безупречны», – записала Хелен после того, как королева заметила, что «народы мира» (ее выражение) «потрясающие», если не обращать внимания на «их бандитских лидеров». В политическом же плане Хелен определила королеву как «закоренелую консерваторшу», которая крайне скептически относилась к возможности прихода к власти лейбористов. К ее великому удивлению, оказалось, что королевская чета читает лишь The Times, которую она сама считала «крайне дезинформированной газетой». Когда же разговор коснулся ситуации в Испании, королева спросила: «Тут мы ведь допустили ошибку, не так ли? И притом непростительную?»
Поначалу беседа вращалась вокруг всеобщей воинской повинности, против которой королева решительно возражала, полагая, что «сама идея обязательной службы ей глубоко неприятна – особенно как реверанс в сторону иностранных держав, чем, по ее мнению, подобная повинность и является». В качестве альтернативы они с королем ратовали за обучение молодежи в лагерях («великий крестовый поход короля»). И когда Хелен робко заметила, что на создание такой системы уйдет уйма времени, королева, «хоть и была ангельски мила», с нетерпением отвергла этот довод, заявив, что двух лет военной подготовки более чем достаточно. Вслед за этим она добавила, что не считает, будто стране нужна большая армия, и что английский дух несовместим с царящей в обществе паникой и слухами.