Страница 39 из 135
В конце он сделал примирительный жест: «Я согласен с Вами, что ближе к делу можно было бы применить более тонкие методы, дабы избежать малейшего намека на споры, от которых мы все так стремимся уберечь этот визит»
[284]
[Duke of Windsor to Chamberlain. 10 November 1938. Dep Monckton Trustees 16.]
. Под этими «более тонкими методами» подразумевалась и долгожданная встреча Глостеров с Виндзорами в Париже, которую Чемберлен рассматривал как лакмусовую бумажку для проверки реакции общества на возможное возвращение Эдуарда и Уоллис. День прошел вполне приятно: обед в отеле «Ле Мерис» (Le Meurice), прогулка по городу. Однако Эдуарда по-прежнему задевала просьба короля не афишировать этот визит, который он сам считал «чисто личным делом» и «прекрасной, совершенно естественной возможностью “растопить лед”»
[285]
[George VI to Duke of Windsor. 28 October 1938. Royal Archives. RA/C042A/015.]
.
В письме к брату он не удержался от сарказма: «Поверь, у меня не меньше твоего оснований беспокоиться о сохранении частного и нормального характера этой семейной встречи. Моя единственная забота с тех пор, как услышал новости [от Глостера], – это как наилучшим образом избежать неточных и сенсационных репортажей… Кентам, к несчастью, не удалось “растопить лед” в Австрии в прошлом году. Если бы они тогда приехали к нам, как ты, я понимаю, им и велел, то сам процесс “растопления льда” не представлял бы сегодня такого живого интереса для газетчиков»
[286]
[Duke of Windsor to George VI. 30 October 1938. Royal Archives. RA/GVI/PRIV/01/02/14.]
.
И хотя Уоллис приложила все усилия, чтобы встреча прошла в гармоничной обстановке, а герцогиня Глостерская отозвалась о них обоих как о «более чем любезных» хозяевах, подлинный успех визита должен был измеряться его общественным резонансом. Увы, к несчастью для надежд Виндзоров на возвращение в Британию, реакция оказалась малоприятной. Глостеры получили свыше ста «чрезвычайно грубых» писем с осуждением их визита. И донести эту неутешительную весть до герцога выпало на долю Чемберлена.
Их встреча состоялась 24 ноября в Париже, и премьер-министр вел ее подробную запись. Он зафиксировал «глубокое огорчение» Эдуарда по поводу «лживых и позорных» историй, которые распускали об Уоллис, – именно в них герцог видел причину того, что ей так и не даровали законный титул. Чемберлен ответил: «Было бы ошибкой полагать, будто вопрос о титуле – это лишь ваше личное дело с другими членами королевской семьи. Чувства обиды и горечи, вспыхнувшие во время отречения, угасли не так быстро, как я надеялся. Газетам было достаточно лишь упомянуть о визите Глостеров и о вашей возможной поездке в Англию, чтобы эти старые раны вновь открылись». Когда же Эдуард посетовал на несправедливые домыслы, будто по возвращении в Англию он начнет вести «нелояльную агитацию» против короля, премьер-министр поправил его: «Признаться, я никогда не слышал и не видел подобных инсинуаций. Замечания в тех письмах, что я видел, были направлены против герцогини, а не против Вас».
В конце он задал вопрос: «Полагаю, сэр, Вы не рассматриваете возможность приехать в первый раз в одиночестве?» Но если он и надеялся, что покорный жене герцог ухватится за этот шанс и избавит всех от бесконечных хлопот, его ждало разочарование. «Нет, разумеется, я не мог бы так поступить, – отрезал Эдуард. – Супруги не должны разлучаться»
[287]
[Chamberlain account of Duke of Windsor meeting. 24 November 1938. Royal Archives. RA/C042A/082.]
. Однако неослабевающая неприязнь к Уоллис вынудила Чемберлена донести до герцога горькую правду: раны, нанесенные их отъездом, еще слишком свежи, и возвращение лишь вскроет их вновь. Позже он напишет, что их встреча «вызвала значительный общественный резонанс… и подавляющая его часть была неблагоприятного характера», и предостережет герцога, что его предполагаемый визит в Британию спровоцирует «сильный протест и ожесточенные споры».
В подтверждение своих слов он сослался на более чем 150 писем протеста, которые получил лично («моя жена получила свыше 30»), и дал Эдуарду понять, что против него настроены все слои общества. Не только британцы не желали его возвращения – жители Канады, Новой Зеландии и Америки также хотели, чтобы он оставался в изгнании. В заключение он заявил: «Ваше Королевское Высочество согласились со мной, что крайне важно, чтобы Ваш первый визит не стал причиной раздора… Памятуя о том, что королевская семья должна объединять нацию, а не раскалывать ее, я не могу не прийти к единственному выводу: мой долг – посоветовать Вашему Королевскому Высочеству отказаться от мысли о визите в марте»
[288]
[Chamberlain to Duke of Windsor. 23 December 1938. Dep Monckton Trustees 16.]
.
Герцог, однако, проигнорировал наставление короля не гоняться за популярностью и тут же выпустил ответный пресс-релиз. «Мы с герцогиней получаем столько запросов от наших друзей о том, когда же мы намерены вернуться в Англию, что, я чувствую, наше дальнейшее молчание привело бы лишь к недоразумениям». Смягчив упоминания о письмах протеста, на которые намекал Чемберлен, и превратив их в «многочисленные выражения доброй воли, что доходят до нас со всех концов света и которыми мы так тронуты», он решил вынести на публику то, о чем многие предпочли бы, чтобы он умолчал. «Мы с нетерпением ждали возможности нанести короткий частный визит в Англию этой весной и непременно сделали бы это, если бы нас не уведомили, что такой визит пока не желателен ни для правительства, ни для королевской семьи»
[289]
[. Bloch. The Reign & Abdication of Edward VIII. P. 134.]
. Этот жест, впрочем, не возымел никакого действия и лишь подчеркнул фрустрацию бессильного человека.
Король, со своей стороны, 14 декабря изложил премьер-министру свою позицию со всей ясностью. «Во всех слоях общества бытует твердое мнение, что моему брату не следует возвращаться сюда с коротким визитом в компании герцогини Виндзорской… Посему сейчас самый подходящий момент для Вас, чтобы написать ему и дать понять, насколько неразумным было бы даже помышлять о таком визите». И добавил: «Полагаю, Вы знаете, что ни королева, ни королева Мария не горят желанием встречаться с герцогиней Виндзорской, а потому любой визит, предпринятый с целью ее представления ко двору… очевидно, становится невозможным». Он перекладывал неприятную миссию на своего премьер-министра, веря, что тот сделает все правильно. «Поскольку вопрос этот носит столь деликатный характер… возможно, от Вас мой брат воспримет это решение с большим смирением, чем от меня»
[290]