Страница 28 из 135
В составленном позже меморандуме Хардинг изложил пошаговый план: чтобы удержать герцога за пределами Британии, министры правительства должны сначала заявить королю, что Эдуард не должен возвращаться в страну. Если же герцог осмелится проигнорировать просьбу брата – «что, по общему мнению, крайне маловероятно», – удар будет нанесен по его кошельку. «Это, по всей вероятности, приведет к огласке финансовых договоренностей, в которых, как нетрудно догадаться, прямо или косвенно замешаны государственные деньги». Хардинг особо подчеркнул, что в конституционной монархии решающее слово остается за правительством, а не за личными желаниями короля. «Министры вполне могут счесть, что, продолжая выплаты, Его Величество рискует быть втянутым в публичный скандал. И чтобы предотвратить это, они, без сомнения, почтут своим долгом посоветовать Его Величеству приостановить их».
Чемберлен, со своей стороны, пытался навести мосты между правительством и враждующими братьями. 7 января 1938 года он направил Эдуарду письмо: «Мне искренне жаль слышать, что совет, который правительство сочло своим долгом дать Его Величеству, причинил Вам боль… очевидно, произошло недоразумение, и мы были неверно поняты». Он добавлял, что «правительство всем сердцем желает положить конец этим спорам… и сделать это так, чтобы не осталось ни горечи, ни обид», и выражал надежду: «Я смогу развеять любые Ваши мысли о том, что правительство руководствуется недружественными по отношению к Вашему Королевскому Высочеству мотивами»
[185]
[Neville Chamberlain to Duke of Windsor. 7 January 1938. Dep Monckton Trustees 16.]
. Эдуард в ответ написал: «Теперь я чувствую, что появилась возможность привести наши с королем переговоры к скорому и удовлетворительному финалу»
[186]
[Duke of Windsor to Chamberlain. 12 January 1938. Dep Monckton Trustees 16.]
.
Но, по сути, все, что сделал Чемберлен, – это осыпал герцога пустыми любезностями. Уоллис по-прежнему не получала желанного статуса ЕКВ, и чета оставалась в изгнании. Она пыталась найти в ситуации хоть какие-то плюсы. 26 января она писала тете Бесси: «Мы пытаемся составить двухлетний план, который не потребует больших вложений в место, где нам, возможно, не понравится». Но тут же срывалась на раздражение по поводу «фантастических слухов» о ней в американской прессе («Кроме нас с Линдбергами
[187]
[Чарльз Линдберг, знаменитый авиатор, был также известен своими симпатиями к нацистам и любил изречения вроде: «Расовая мощь – жизненная необходимость; политика – роскошь». – Прим. автора.]
, не могу припомнить никого, кого бы так травила пресса»). Она отмечала, что ее муж по-прежнему «в ярости» на свою семью, хотя и допускала с долей раскаяния: «Впрочем, если они верят хотя бы части того, что пишут о нас, то, полагаю, у них есть полное право не одобрять наш брак». Завершила же она письмо ошибочным выводом: «Время все расставит по своим местам»
[188]
[Wallis Simpson to Bessie Merriman. 26 January 1938 // Bloch. The Reign & Abdication of Edward VIII. P. 124–125.]
.
К Георгу VI и королеве Елизавете герцог и герцогиня питали особую неприязнь, за глаза уничижительно именуя их «мистер и миссис Темпл»
[189]
[Самая оскорбительная аллюзия касалась их старшей дочери, принцессы Елизаветы, которую они с издевкой называли «Ширли Темпл». – Прим. автора.]
. И все же король старался быть их заступником при дворе. Он сохранял это великодушие даже тогда, когда Фиппс доложил о заявлении герцога в интервью Daily Herald: тот, дескать, готов вернуться на родину в качестве президента английской республики, если того пожелает Лейбористская партия. Эту выходку сочли простым баламутством. Но в поддержке короля была одна существенная оговорка: он был категорически против создания ситуации, которая позволила бы Эдуарду и Уоллис вернуться в Англию на своих условиях, а не на его
[190]
[Деньги оставались главным рычагом давления правительства на герцога. В одной служебной записке Чемберлену с тревогой отмечалось: «Следует приложить все мыслимые усилия, чтобы отговорить его от приезда, по крайней мере, в ближайшее время… [но] трудно представить, как министры могут навязать ему условие, которое, по мнению герцога, будет равносильно “вечному” изгнанию… если только он не будет готов пожертвовать этой частью своего дохода». – Прим. автора.]
.
В основе этого лежал чистый прагматизм. Герцог и герцогиня, невзирая на прошлогодние события, все еще оставались популярны в Британии, и их возвращение могло посеять смуту в умах подданных, заставив их гадать, кто же «настоящий» монарх, – и это несмотря на все показные заверения Эдуарда в поддержке брата. Но были тут и личные мотивы: король ревновал. Его старший брат всегда был популярным, любимцем публики, блестящим оратором, а он, Берти, всю жизнь провел в его тени. И хотя он никогда не жаждал короны, теперь, приняв ее, он был преисполнен решимости исполнять свой долг в меру всех своих сил. Меньше всего на свете ему хотелось, чтобы этот «советчик с галерки» поучал его и всех вокруг, в чем он, новый король, неправ, и насколько лучше справился бы с работой его предшественник.
Королева же тем временем тревожилась за мужа. Прошлогодний инцидент в Поминальное воскресенье, когда к нему у Кенотафа приблизился какой-то безумец
[191]
[Что, возможно, было напоминанием о неудавшейся попытке покушения Джорджа Макмагона на его брата 17 июля 1936 года; подробнее см. в «Кризисе короны», глава третья. – Прим. автора.]
, не выходил у нее из головы. И хотя король тогда сохранил спокойствие и беспорядков удалось избежать, это стало еще одним горьким напоминанием о шаткости его трона. 5 января она делилась своими мыслями с дипломатом Д’Арси Осборном: «Теперь, когда молодежь, по сути, отринула религию во всех ее проявлениях, она все больше жаждет сильной личности, вождя, а такого лидера найти будет очень трудно». Она понимала, что Георг VI не был таким человеком – «для короля почти невозможно быть лидером такого рода», – и с печалью размышляла: «Долгие годы у нас был принц Уэльский, который совершал и мудрые, и глупые, и неожиданные поступки, чем развлекал и интриговал народ. И все же, поскольку он не понимал – или не хотел понимать, – что от своего короля они ждут совсем иного, что ж… ему пришлось уйти». Она знала, что «невозможно совместить сан короля и дешевый, вульгарный вождизм… нам не нужны свои [Освальды] Мосли». Но ее вывод звучал как пророчество: «Сейчас, – сказала она Осборну, – появилось какое-то смутное чувство страха»
[192]
[. Shawcross. Counting One’s Blessings. P. 252.]
.