Страница 27 из 135
И все же у Эдуарда находились самые неожиданные сторонники. 7 января в Министерство иностранных дел явился некий Артур Хертс с поразительным заявлением: к нему якобы обратился американский еврейский синдикат с предложением помочь вернуть герцога на престол. По словам Хертса, в Нью-Йорке под эгидой влиятельных евреев, в числе которых, предположительно, был адвокат и общественный деятель Сэмюэл Унтермайер, уже создавался специальный фонд. В МИДе, однако, отнеслись к визитеру с большим подозрением, полагая, что Хертс просто набивается в агенты-провокаторы, а его истинные мотивы – не патриотизм, а жажда наживы. В досье на него было едко замечено, что он, «судя по всему, весьма комфортно живет “на свою смекалку”», а его внезапная откровенность могла быть вызвана желанием поскорее покинуть страну… чтобы избежать нового тюремного заключения»
[175]
[Foreign Office memorandum. 4 March 1938. National Archives. FO 1093.]
. Существовал ли на самом деле фонд, о котором говорил Хертс, или нет, он так и не принес никаких плодов. Но сама эта история, по крайней мере, показывала, что Эдуарда еще не списали со счетов окончательно, пусть даже он и стал невольным участником попытки мошенничества.
Во Франции Уоллис по-прежнему оставалась ведущей в их паре. Дипломат Рональд Кэмпбелл доносил Ванситтарту со слов принца Павла Югославского, который обедал с герцогской четой в Белграде: хотя Эдуард и выглядел вполне здоровым, он пребывал «в крайне нервозном состоянии». Время от времени он внезапно вскакивал и выходил из-за стола, на что Уоллис лишь с усталым вздохом замечала: «Не удивляйтесь, ему это необходимо, чтобы успокоить нервы». Принцу Павлу, однако, показалось, что ею движет жажда мести королевской семье и что «она вполне способна подтолкнуть герцога на какой-нибудь умышленно злобный поступок… из чистой злобы и мстительности»
[176]
[Ronald Campbell to Robert Vansittart. 8 November 1937. National Archives. FO 1093.]
.
Они по-прежнему оставались персонами нон грата в тех кругах, где так жаждали вращаться, и это причиняло им обоим «острую боль»
[177]
[. Bloch. The Reign & Abdication of Edward VIII. P. 123.]
. Фиппс сообщал Хардингу, что в свете их недавних поступков герцог и герцогиня Виндзорские, «само собой», не были приглашены на январский гала-ужин 1938 года в Париже. Он просил личного секретаря
[178]
[Годом ранее Хардинг высказал мнение, что, на его взгляд, «примирение [между королем и Эдуардом] неизбежно», но тут же оговорился, что произойдет это в будущем – «возможно, в весьма отдаленном будущем». – Прим. автора.]
выяснить у короля, допустимо ли их присутствие на вечернем приеме, добавляя: «Я не стану их приглашать, пока не получу от Вас ответа»
[179]
[Sir Eric Phipps to Sir Alexander Hardinge. 19 January 1938. National Archives. MEPO 10/35.]
. И хотя политики изредка их навещали – Ллойд Джордж и Черчилль гостили у них на ужине в Каннах между 21 декабря 1937 и 9 января 1938 года, в остальное же, «ничем не примечательное», время – чета не получала того раболепия, на которое рассчитывала. Черчилль с иронией признал это, заметив, что их «странная» компания «сплошь состоит из “экс”… экс-королей, экс-премьер-министров, экс-политиков. Прямо как у Вольтера»
[180]
[. Ziegler. King Edward VIII. P. 368.]
.
Забвение было для них мучительно. В конце 1937 года разгневанный Эдуард написал Невиллу Чемберлену, требуя назвать дату их возможного визита в Англию. «Я никогда не собирался и вовек бы не согласился отречься от родной земли или от своего права вернуться на нее навсегда»
[181]
[Duke of Windsor to Neville Chamberlain. 22 December 1937. National Archives. FO 1093.]
, – заявлял он. А на просьбу брата дать слово не возвращаться на родину без королевского дозволения герцог с негодованием фыркнул: «Я полагал, что моей репутации принца Уэльского и короля более чем достаточно, чтобы убедить всякого, что я – человек слова, и что нет нужды подкреплять это финансовыми санкциями». При этом он уверял, что не намерен вновь обосновываться в Британии и будет «скрупулезно избегать любых шагов, способных хоть как-то смутить его или правительство»
[182]
[. Ziegler. King Edward VIII. P. 372.]
.
О его прошлогоднем визите в Германию – не говоря уже о событиях вокруг отречения – благоразумно умалчивалось, что, впрочем, лишь делало его праведный гнев по поводу своего положения верхом лицемерия. Куда больше его, по правде говоря, беспокоила задержка с выплатой пособия. Эту ситуацию он называл «несправедливой и невыносимой», поскольку она была «равносильна получению платы за пребывание в изгнании». Его долгожданное пособие можно было бы сравнить с мифическим почтовым переводом для Билли Бантера
[183]
[Билли Бантер – знаменитый комический персонаж, герой многочисленных рассказов для мальчиков, публиковавшихся в британском еженедельнике The Magnet с 1908 по 1940 год. Толстый, жадный и хвастливый школьник, известный как «Толстый Филин из Грейфрайарса», постоянно ждал денежного перевода от своих богатых родственников, который почти никогда не приходил.]
, который этот Толстый Филин из комиксов вечно ожидал от своих «титулованных родичей».
Деньги стали яблоком раздора. В документе, составленном от имени короля 22 ноября 1937 года, на выплату было дано согласие, при этом отмечалось: «Имели место некоторые обсуждения и, по правде говоря, некоторые расхождения в памяти о том, что именно происходило, когда вы покидали страну во время отречения, – в частности, касательно вашего заверения не возвращаться сюда». Далее король писал: «Вы поймете, что возвращение бывшего монарха в страну, где он некогда правил, неизбежно станет событием публичным, которым должны будут заниматься мои конституционные советники… Я чувствую, – и министры меня в этом поддерживают, – что не вправе буду продолжать добровольные выплаты, если вышеупомянутая конституционная позиция не будет соблюдаться». В заключение он добавил: «Искренне надеюсь, вы увидите разумность моей позиции»
[184]
[King George VI to Duke of Windsor. 22 November 1937. National Archives. FO 1093.]
.