Страница 26 из 135
3. «Смутное чувство страха»
Любой король, да что там – любой человек, – счел бы за удачу иметь такого преданного личного детектива, как Дэвид Сторриер. Он поступил на службу к Эдуарду еще в 1936-м, когда тот был на троне, и в конце того же года последовал за ним в изгнание. За ним закрепилась слава «тени-хранителя» – столь неотступно он сопровождал каждое движение своего господина. После кончины Сторриера в 1969 году герцог писал его семье, выражая свою скорбь и называя бывшего полицейского «самым верным, искусным и преданным телохранителем, которого [они] безмерно ценили». В годы службы он даже снисходил до того, чтобы называть Сторриера «одним из членов семьи».
Знай он, что этот верный, умелый и преданный слуга передает сведения о каждом его шаге в МИ-5, герцог, возможно, относился бы к нему иначе
[166]
[Было высказано предположение, что Эдуард и Уоллис знали о действиях Сторриера, но оставались к ним безразличны. Однако никакого сговора между ними троими не было. – Прим. автора.]
.
Сторриер был патриотом, и его доклады в спецслужбы отличались подробностью и информативностью. Так, в августе 1937 года, когда Эдуард и Уоллис пребывали в австрийском городке Вассерлеонбург, он доносил в МИ-5, что герцог «теперь с большим трудом находит, чем себя занять в свое удовольствие», и оттого «легче выходит из себя по пустякам, будь то задержка с доставкой заказанных вещей или внезапно испортившаяся погода»
[167]
[National Archives. MEPO 10/35.]
. В другой раз, после поездки в Венецию, Сторриер писал: «Американцы были на каждом шагу, и их любопытство, вооруженное фотоаппаратами, создавало на пляже такие помехи и неудобства, что после замечаний Его Королевского Высочества пришлось вызывать наряд полиции»
[168]
[Ibid.]
.
И хотя публика встречала Эдуарда и Уоллис с теплом, их появление где бы то ни было по-прежнему вызывало большое волнение. Толпы зевак взирали на бывшего монарха и его супругу как на оживших восковых фигур из музея мадам Тюссо, выставленных им на потеху. Неудивительно, что Сторриер то и дело отмечал презрение, с которым герцог относился к нелестным газетным статьям. В другом донесении телохранитель, обосновывая необходимость своей дальнейшей службы, писал: «Письма с угрозами почти иссякли, но оскорбительные послания все еще приходят в изобилии, хотя они, как правило, анонимны и не заслуживают внимания»
[169]
[Ibid.]
.
После неудавшегося американского турне и неоднозначной поездки в Германию в деятельности герцога и герцогини, казалось, не осталось ни цели, ни смысла. Теперь против них ополчились даже священники
[170]
[Plus ça change, как говорится. Особенно если вспомнить о поступках Космо Лэнга и епископа Бланта. – Прим. автора. [Plus ça change, plus c’est la même chose (фр.). – «Чем больше все меняется, тем больше все остается по-прежнему». – Прим. пер.]]
. Так, английский викарий парижской церкви Святого Георгия, каноник Дарт, заявил журналистам накануне Поминального воскресенья: «Я бы предпочел, чтобы герцог Виндзорский не присутствовал на службе… Категорически заявляю: я не встречусь с ним, не заговорю и не пожму его руки… Иначе мне станет казаться, что предаю все свои политические и церковные идеалы». И добавил, вынося окончательный вердикт: «Полагаю, герцог Виндзорский совершил грех более тяжкий, чем любой из тех, кто захочет прийти завтра в мою церковь»
[171]
[. Bloch. The Reign & Abdication of Edward VIII. P. 121.]
.
Сторриер подтвердил это в своем парижском отчете от 19 декабря: «Никаких определенных решений [касательно будущего], судя по всему, еще не принято… недавние события, естественно, изменили общую картину и потребовали полного пересмотра планов». И хотя в начале 1938 года герцог обмолвился, что хотел бы «поискать немного солнечного света» – что, по мнению Сторриера, было намеком на желаемую поездку на Кубу, – они с Уоллис откровенно скучали.
Детектив и прежде пытался повлиять на решения герцога, но к нему не прислушивались
[172]
[Его уволили в конце 1938 года. Официальной причиной было отсутствие средств на его жалованье, но, возможно, истинная крылась в том, что Эдуард и Уоллис попросту устали от его двойной игры. 4 января 1939 года он написал Монктону полное боли письмо, умоляя адвоката вмешаться и уверяя, что «положение, в котором [он] оказался, целиком и полностью вызвано неким недоразумением, до сих пор не получившим объяснения». Монктон был вынужден проверить, нет ли здесь намека на шантаж, на что возмущенный Сторриер с негодованием ответил: «Сердцем я по-прежнему с Его Королевским Высочеством». И, мог бы он добавить, с его вожделенным жалованьем. – Прим. автора.]
. К Сторриеру, как правило, относились благосклонно лишь тогда, когда его слова совпадали с желаниями Эдуарда и Уоллис. В своем отчете комиссару Скотленд-Ярда сэру Филипу Гейму о провалившемся американском турне он с обидой писал: «Анализируя недавние события, ставшие, безусловно, настоящим шоком, позволю себе заметить, сэр, что я в каждом случае предвидел последствия и доводил свое мнение до сведения заинтересованных сторон». И тут же добавлял: «Это мнение, смею заметить, поначалу не было встречено с одобрением». Позже он с гордостью утверждал, что «правоту [этого мнения], в силу обстоятельств, пришлось в итоге признать тем, кого это касалось в первую очередь».
Теперь Эдуард и Уоллис в полной мере осознали, насколько они оторваны от реальных событий и настроений. Даже то, что им перестали присылать письма с угрозами, было своего рода знаком пренебрежения. Их больше не ненавидели – ими просто перестали интересоваться. И это несмотря на то, что им то и дело напоминали, как скверно к ним относятся в Соединенных Штатах («Недавние инциденты привели к всплеску оскорбительных сообщений, особенно из США»)
[173]
[National Archives. MEPO 10/35.]
. Сторриер констатировал: «Время тянется мучительно медленно… ожидаются трудности с выработкой планов на ближайшее будущее и с поиском подходящих развлечений»
[174]
[Ibid.]
.