Страница 25 из 135
Стань это письмо достоянием гласности, оно, без сомнения, вызвало бы всеобщий ужас. Однако, вопреки опасениям короля, Хардинга
[159]
[Который ранее в том же году выразил Монктону надежду, что Эдуард и Уоллис осядут в Австрии насовсем. «Это принесло бы двойную пользу: во-первых, у него появилось бы какое-то занятие в жизни… а во-вторых, это “заякорило” бы его где-нибудь подальше от нашей страны». – Прим. автора.]
и прочих дипломатов, в Англии поездку приняли на удивление благосклонно. Вскоре после этого Черчилль писал Эдуарду: «Мне докладывают, что, когда здесь в кинотеатрах показывают кинохронику [вашего турне], кадры с Вашим Королевским Высочеством неизменно срывают громкие аплодисменты». Черчилль признается: «Я немного опасался, как бы ваше турне по Германии не оскорбило многочисленных антинацистов в нашей стране, среди которых много ваших друзей и почитателей», однако выражает радость по поводу того, что «все прошло с таким блеском и успехом»
[160]
[Churchill to the Duke of Windsor. 28 October 1937 // Cadbury. P. 68.]
.
Посетовав на то, что «политика здесь стала ужасно скучной… ни ссор, ни яростных дебатов, ни бурных сцен»
[161]
[Ibid.]
, Черчилль дал Эдуарду мудрый совет: в Америку плыть на «Нормандии» (Normandie), а не на «Бремене» (Bremen), чтобы не вызывать у публики раздражающих ассоциаций с недавним визитом в Германию. Совет был проигнорирован: Эдуард и Уоллис готовились взойти на борт «Бремена». А Чемберлен получил из Министерства иностранных дел записку, полную фатализма: «Неловко, конечно, что ЕКВ затеял второй подобный визит, но, полагаю, тут уже ничего не попишешь»
[162]
[Foreign Office memorandum to Chamberlain. 22 October 1937. National Archives. FO 1093.]
.
И все же, даже когда Черчилль уверял герцога, что «американское путешествие, я уверен, будет успешным, и вы получите от этой огромной публики прием, какого еще не было ни у одного англичанина», он проявил глухоту к тому, как немецкое посольство Эдуарда было воспринято в Соединенных Штатах.
В Америке на свадьбу герцога и герцогини изначально отреагировали тепло, а действия королевской семьи критиковали. New York Herald Tribune писала в редакционной статье от 29 мая: «Мы хотим отметить контраст, постоянно становящийся все более заметным, между достойным и корректным поведением герцога Виндзорского и курсом, проводимым властями Англии», и предполагала, что «положение герцога… не подвергается сомнению… он поднялся, а не упал в глазах мира с тех пор, как принял свое удручающее решение». Они назвали королевский бойкот свадьбы «столь же неразумным, сколь и недостойным» и отзывались об Эдуарде как о «все еще объекте широкой любви и сочувствия».
Визит в Германию уничтожил эту любовь и сочувствие. Реакция New York Times была предсказуемой. Газета отмечала, что «решение герцога воочию ознакомиться с промышленностью и социальными институтами Третьего рейха, равно как и его жесты и высказывания за последние две недели, со всей очевидностью продемонстрировали: отречение действительно лишило Германию верного друга, если не преданного почитателя, на британском троне». Издание даже предположило, что герцог, «пусть и бессознательно, но с легкостью» стал орудием нацистской пропаганды, и что «не может быть сомнений в том, что его турне укрепило хватку режима над рабочим классом»
[163]
[The New York Times. 1937. 23 October.]
.
Бедо тем временем намеревался играть первую скрипку в американском турне герцога и герцогини и 1 ноября прибыл в Нью-Йорк, чтобы начать подготовку. Каково же было его удивление, когда первым делом ему вручили счет за неуплаченные налоги, а затем сотня журналистов накинулась на него с расспросами. Все они, казалось, были настроены враждебно и к самой поездке, и к участию в ней Бедо.
И если Уоллис мечтала о триумфальном возвращении в родной Балтимор, ее ждало горькое разочарование. Местная Федерация труда осудила ее с мужем визит в Германию за пособничество «самому известному в мире врагу демократии и свободы совести». В заявлении Федерации также едко отмечалось, что, проявляя такую публичную заботу о жизни в Германии, неплохо было бы для начала изучить аналогичные условия в Балтиморе «тем, кто, живя здесь, ни разу не проявил ни малейшего беспокойства, ни сочувствия к проблемам трудящихся, бедных или нуждающихся».
Потрясенный крушением своих грандиозных планов, Бедо спешно ретировался из Америки. Он позвонил секретарю герцога и сообщил, что турне отменяется. А на следующий день прислал телеграмму, в которой полностью снимал с себя ответственность за визит: «Честность и дружба обязывают меня сообщить, что из-за несправедливых нападок на меня я убежден, что ваше ознакомительное турне под моим руководством будет затруднено… Почтительно предлагаю и умоляю вас полностью освободить меня от всех обязанностей, связанных с вашим американским турне»
[164]
[. Bloch. The Reign & Abdication of Edward VIII. P. 150–151.]
.
Эдуард, в свою очередь, обратился за советом к Линдси в Вашингтон: стоит ли продолжать? Ответ был неутешительным: учитывая волну враждебности в прессе, ехать с большими затратами в страну, которая, по всей видимости, не горит желанием его принять, нецелесообразно. В итоге он выпустил пресс-релиз, отменявший долгожданную поездку по причине «серьезных недоразумений… в отношении мотивов и целей его промышленного тура»
[165]
[Ibid.]
. Он по-прежнему уверял, что является лишь аполитичным наблюдателем, но было уже слишком поздно.
Герцог и герцогиня встретили это разочарование со стоическим спокойствием. «Мы чувствуем, что приняли мудрое решение относительно США», – писала Уоллис тете Бесси. «Мое решение было единственно возможным», – вторил ей Эдуард 9 ноября в письме к Бедо. Но им в очередной раз указали на их место: они по-прежнему были изгоями. Их поступки – будь то пивные вечеринки в Мюнхене или заигрывания с нацистами – гарантировали, что путь к респектабельности и признанию для них закрыт. «Что ж, – должно быть, подумали они. – Пора отряхнуться и возобновить войну с Георгом VI, чтобы выбить из него все, что возможно».
К несчастью для них, внимание короля и всей Британии вскоре было приковано к куда более неотложной проблеме.