Страница 21 из 135
Эдуард, как и следовало ожидать, был «очень расстроен», но ответил Кенту, что, при всей их неизменной дружбе, он не может принять его одного, потому что это было бы оскорблением для Уоллис. Кент вновь позвонил, пытаясь сгладить острые углы, но его жена была непреклонна. «Она считает, – объяснял он позже, – что ее засыплют упреками, что это лишь первый, пробный шаг на пути к ее встрече с У. и что все это будет выглядеть так, будто мы ему уступаем». Вконец запутавшись, он обратился к королю как к третейскому судье: «Я спросил твоего совета, и ты мне его дал… мы должны поступить, как ты сказал. Но я пообещал Марине, что напишу тебе, изложу все обстоятельства и узнаю, что ты решишь, прочитав это письмо. Д. сказал, что очень хочет меня видеть, мол, у него много тем для разговора, – но я не знаю ни о чем важном»
[125]
[Duke of Kent to George VI. 13 August 1937. Royal Archives. GVI/PRIV/RF/01/08/01.]
. Так, по словам Монктона, отказ Марины встретиться с женой Эдуарда и положил начало «скверным отношениям между двумя семьями… с того самого момента»
[126]
[Dep Monckton Trustees 15.]
.
Герцог же, в своем неведении, и не подозревал, какие дипломатические и светские бури вызвало его поведение слона в посудной лавке. Еще до свадьбы сэр Роберт Ванситтарт, постоянный заместитель министра иностранных дел, писал Хардингу, что вопрос обращения с изгнанной четой «чреват всевозможными проблемами». Он передал мнение главы МИДа, Энтони Идена, о том, что за границей послам и сановникам следует относиться к паре «скорее как к члену королевской семьи на каникулах», и подытожил: «Полагаю, в любом случае нам потребуются инструкции или одобрение от короля»
[127]
[Sir Robert Vansittart to Hardinge. 4 May 1937. National Archives. FO 954/33.]
. Но инструкции поступали редко даже притом, что монарх пытался сохранять видимость вежливости. А главный вопрос оставался нерешенным – вопрос о титуле Уоллис.
Вскоре после свадьбы Монктон поделился своими тревогами с Алленом, который также был гостем на церемонии. Он писал, что «обеспокоен курсом, который ЕКВ намеревается избрать» в связи с требованием Уоллис титула Ее Королевского Высочества. По его словам, британская публика все еще относится к своему бывшему монарху с «вежливостью и доброжелательностью», однако он был убежден, что «огромное число людей воспримет попытку оспорить Патентную грамоту
[128]
[В июльском письме к Сибил Коулфакс Уоллис назвала эту грамоту «абсолютно несправедливой» и заметила: «Нам приходят сотни писем от людей, возмущенных тем, как [правительство] обходится со своим бывшим королем… но сейчас мы не ищем ссоры». – Прим. автора.]
как прямой вызов королю, от чьего имени она была издана»
[129]
[George VI to Duke of Windsor. 3 June 1937. Dep Monckton Trustees 15.]
.
Он был убежден, что это обернется катастрофой. «Сейчас нельзя делать ничего, что могло бы спровоцировать новые споры… – писал он. – Терпение и выдержка [Эдуарда] в этих тяжелейших обстоятельствах уже приносят свои плоды, и я уверен, что чаша весов медленно склоняется в его пользу». Он прекрасно знал характер своего бывшего монарха. «Если он в конечном счете хочет вернуться домой, в эту страну, то сейчас жизненно важно не испортить наметившийся прогресс… [иначе его] обвинят в том, что он сначала поставил [короля] в положение, которого тот никогда не желал, а затем лишь усугубил его трудности». И Монктон добавил: «Он был полон решимости жениться любой ценой – и вот цена продолжает расти. Нынешняя проблема – лишь очередной пункт в этом счете, но я думаю, что ее все-таки придется заплатить»
[130]
[Monckton to A. G. Allen. 9 June 1937. Dep Monckton Trustees 15.]
.
Бедо между тем выставил свой счет, и цена была немалой, но Эдуард и Уоллис были готовы ее заплатить. Когда герцогу подкинули идею промышленного турне по некогда депрессивным районам Германии с последующим продолжительным визитом в Америку, он ухватился за нее с восторгом. Его прельщала и перспектива отпуска на родине жены, и возможность провести время в стране, к которой он, в силу семейных уз, питал давнюю и теплую привязанность.
В Британии еще не забыли о его теплых отношениях с сотрудниками немецкого посольства, и не в последнюю очередь с самим послом, Иоахимом фон Риббентропом. Герцог был убежден, что в Германии его примут с куда большим уважением и достоинством, чем на родине после отречения. А еще он верил, что ему по силам стать орудием мира и согласия между двумя странами и заодно доказать своей семье, как сильно они заблуждались на его счет.
Никто не отговаривал самозваного посла от этого визита, хотя слухи об этом уже докатились до его брата. «Эти слухи правдивы?» – спросил король у Монктона, но тот ответил, что ничего не знает. «Не думаю, что это разумно», – только и сказал король
[131]
[. Ziegler. King Edward VIII. P. 388.]
. Формально, в конце 1937 года англо-германские отношения еще считались дружественными, но мало кто обманывался насчет истинных масштабов гитлеровских амбиций. Монктон разделял тревогу короля: он опасался и того, что нацисты используют Эдуарда в своей пропаганде, и того, какой урон это нанесет его репутации в Британии. Но он был бессилен.
Монктон, который так упорно трудился над примирением герцога с семьей, с ужасом понимал, что визит в Германию, каковы бы ни были его истинные мотивы, может обернуться катастрофой. Проблема была в том, что дать официальный совет Эдуарду не мог никто, ведь любой, кто осмелился бы на это, рисковал навлечь на себя гнев государя и его двора. Монктон с горечью сетовал: «Короли не только живут в стеклянных домах, но и всегда могут получить ценное мнение в любой области… но к [герцогу] ответственные советники и близко не подходили. Вместо этого его окружали друзья, которые по тем или иным причинам жили за границей, будучи совершенно оторванными от английского общества и его интересов»
[132]
[Dep Monckton Trustees 15.]
. Даже самому Монктону не предоставили шанса его отговорить. Герцог отменил их запланированную встречу в Париже, боясь, что верный советник попытается разубедить его ехать в Германию.
Подобно многим легкомысленным натурам, Эдуард сначала действовал импульсивно, а затем ставил всех перед свершившимся фактом. Расхлебывать же кашу, заваренную им, приходилось людям куда менее знатным. Он упорно не желал слушать ни Монктона, ни Черчилля – тех, кто, сочувствуя ему, были, увы, не в силах удержать его от худших порывов. Эта глухота делала его легкой добычей и для льстецов, и для откровенных манипуляторов. И поступки, на которые он теперь шел, бросят тень на его репутацию до самой смерти и даже после нее.