Страница 20 из 135
. Ранее в том же году она и сама писала Сибил с горькой иронией: «Я не удивлена и не разочарована тем, как ведут себя люди… мир жесток, а на одной честности далеко не уедешь»
[118]
[Wallis Windsor to Sibyl Colefax. April 1937. Bodleian Library. ms Eng c5272.]
.
Но основной поток презрения герцог, подначиваемый Уоллис, направил на собственную семью. «Я не в силах понять, – негодовала она в разговоре с Сибил, – как королевская семья допустила, чтобы на одного из ее членов так несправедливо нападали? Это ведь никому не добавляет престижа»
[119]
[Wallis Windsor to Sibyl Colefax. 21 April 1937.]
. Вскоре после свадьбы король отправил старшему брату выстраданное письмо, в котором упрекал его в том, что он причинил их матери «много боли». Заверив, что «все, что я сделал, было продиктовано высшей необходимостью – благом страны», он с горечью сетовал на собственное уязвимое положение: «Ты думаешь, мне доставило удовольствие взойти на шаткий трон и пытаться его укрепить? Это была неблагодарная работа, и она еще далека от завершения». И хотя он робко вставил фразу: «Я лишь очень хочу, чтобы мы оставались настоящими друзьями», ему пришлось вычеркнуть из черновика самые острые пассажи – например, предположение, что «вся горечь – на твоей стороне»
[120]
[George VI to Duke of Windsor. 30 June 1937. Royal Archives. RA/C042A/11.]
. Хотя любой беспристрастный наблюдатель сказал бы, что горечи хватало у обоих.
Эдуард, разумеется, впал в ярость. «Когда ты писал, что мое письмо причинило боль Маме и что переписка со мной делает ее совершенно несчастной, ты хоть на мгновение подумал, как несчастен был я от того, как со мной обошлась семья, и как глубоко это меня ранило?» Он с негодованием отверг эпитет «шаткий» по отношению к трону и заявил: «Сомневаюсь, что даже самые заклятые мои враги стали бы отрицать, что я сделал очень многое для сохранения той самой системы, во главе которой ты теперь стоишь». И снова он примерил на себя маску незаслуженно обиженного государственного деятеля, чей поступок был продиктован патриотизмом, а не прихотью эгоистичного дилетанта. «Я всегда считал, – писал он, – что один из столпов монархии в Великобритании – это наше семейное единство, отсутствие публичных распрей и совместная работа на благо народа».
На десерт он оставил две угрозы. Во-первых, пригрозил, что «подумывает отказаться от использования титула Королевского Высочества» – шаг, который, стань он достоянием прессы, вызвал бы грандиозный скандал. Во-вторых, намекнул, что если Уоллис не получит такую же памятную медаль в честь коронации, как у него, он предаст их разрыв с братом публичной огласке. Как всегда, факты его не волновали; вместо этого он облачился в мантию праведного старшего брата и поучал короля: «Я уверен, перечитав это письмо, ты согласишься, что любую трещину в фундаменте трона, появившуюся из-за моего вынужденного отъезда, можно было бы с легкостью устранить, не унижая при этом достоинства моего и моей жены»
[121]
[Duke of Windsor to George VI. 13 July 1937. Royal Archives. RA/GVI/PRIV/01/02/08.]
.
Если Эдуард и не мог повлиять на своего брата, он мог, по крайней мере, попытаться оказать давление на других при дворе. В июле он написал Монктону, который как раз нашел его «в лучшей форме, чем когда-либо за долгое время… более умиротворенным и спокойным»
[122]
[Monckton to George VI. 11 August 1937. Royal Archives. RA/C042A/041.]
. В письме герцог поблагодарил его за свадебный подарок и заверил, что «жизнь здесь течет очень мирно и приятно». Но тут же, сменив тон, добавил: «Но как же я обижен [на мать и короля] за то унизительное обращение, которому они подвергают меня с тех пор, как я покинул Англию в декабре»
[123]
[Duke of Windsor to Monckton. 16 July 1937. Dep Monckton Trustees 15. Письмо отправлено ровно через год после неудавшегося покушения на Эдуарда (см. «Кризис короны», глава третья), и впоследствии он упоминает о своем решении игнорировать публичное заявление своего «несостоявшегося убийцы, Джорджа Макмагона» в письме Монктону от 17 августа.]
. Даже самый сочувствующий из всех членов королевской семьи, герцог Кентский, не мог его навестить: королева Мария твердо заявила, что считает неуместным для своих детей или их семей публично признавать герцогиню Виндзорскую.
Эдуард возмущался «невероятными сведениями… о том, что герцогине Кентской не подобает встречаться с моей герцогиней». Он писал своей матери: «К несчастью, от Джорджа я знаю, что зачинщицами этого грязного и шумно разрекламированного фарса с несостоявшимся визитом Кентов были именно ты и Елизавета». И заявлял: «Для меня великое горе и разочарование, что собственная мать таким образом отрекается от своего старшего сына». Он также «в весьма недвусмысленных выражениях» надавил на короля, требуя снять это ограничение, – и добился своего. Герцогу Кентскому в итоге разрешили приехать в сентябре («Нам, в общем-то, все равно»), и герцог уверовал, что разгадал душу Георга VI. «Занятно наблюдать столь явную смену курса, – заключал он, – а ведь она произошла лишь потому, что я занял твердую позицию в разговоре с Кентом и сказал ему: если его жена приехать не может, то и ему одному приезжать нет смысла»
[124]
[Duke of Windsor to Monckton. 17 August 1937.]
.
Эдуард воспринял эту крошечную уступку как свою большую победу – и это было так характерно для той войны, что он вел против короля и правящего класса, не желавших принимать и признавать Уоллис. В действительности же его младший брат вовсе не горел желанием ехать, не в последнюю очередь потому, что предчувствовал неминуемую ссору, если им с женой предстоит встреча с Уоллис. 13 августа он так описывал ситуацию королю в письме с яхты из Константинополя: «[Дэвид] позвонил по прибытии и позвал нас обоих – я ответил, что Марина не сможет, так как хочет повидаться с семьей. Я предложил приехать один – он сказал нет, они ждут нас обоих. Спросил, не сможем ли мы приехать в сентябре, раз уж сейчас уезжаем, – я сказал, что дам знать. На следующий день он позвонил снова. Сказал, что все обдумал, и попросил меня быть с ним откровенным: Марина не хочет приезжать или ей не позволяют? Пришлось сказать ему правду: что она и сама не горит желанием встречаться с [Уоллис] и что они с [королевой Елизаветой] заранее договорились, что ей не следует этого делать».