Страница 17 из 135
Именно тогда он впервые предположил, что отсутствие Эдуарда в Британии и в его любимом Форт-Бельведере – это вопрос не месяцев, а лет, но терпение в конечном счете принесет свои плоды. Он рассуждал о «всеобъемлющем соглашении, рассчитанном, скажем, на три года, и касающемся не только финансов, но и других вопросов… Я думаю, нужно время, прежде чем мы сможем достичь идеала, а именно: чтобы Ваше Королевское Высочество и его будущая супруга могли безмятежно жить в Англии… Похоже, это и есть та цель, к которой мы должны стремиться, и я верю, что терпение и настойчивость позволят ее достичь». В конце концов, заключил он, «все, кроме надлежащего финансового урегулирования, должно быть подчинено этой высшей цели»
[90]
[Churchill to Duke of Windsor. 17 May 1937 // Cadbury. P. 55.]
.
Эдуард, однако, был поглощен не мыслями о будущем, а подготовкой к свадьбе. Для нее были собраны лучшие атрибуты высшего света: платье для Уоллис шил кутюрье Мейн Руссо Боше, известный как «Мейнбошер», а цветочные композиции безвозмездно предоставила лондонский флорист Констанс Спрай. Для съемки герцога и герцогини пригласили Сесила Битона, фотографа, имевшего репутацию фотографа королевской семьи и аристократии. Впрочем, на саму свадьбу 3 июня его, как простого ремесленника, не позвали. В своем дневнике Битон оставил проницательные зарисовки об Уоллис: «В ней есть не только индивидуальность, но и подлинная личность – сильная натура». И даже отмечая ее ум и восхищение герцогом, он выносил вердикт: «Она полна решимости любить его, хотя я чувствую, что она в него не влюблена». Герцог же впечатлил его куда меньше («похож на мальчишку, приехавшего домой на каникулы»), и Битон подметил его «печальные, трагические глаза, контрастирующие с дерзко вздернутым носом», и «довольно грубые, обветренные и шелушащиеся руки, словно у простого механика»
[91]
[. Ziegler. King Edward VIII. P. 364.]
.
Пока преподобный Джардин совершал свое путешествие через Британию и Францию на «свадьбу десятилетия», Монктон заметил, что «это странная свадьба для человека, который всего полгода назад был королем Англии, императором Индии и заморских доминионов». Гостей было ничтожно мало. Никто из членов королевской семьи не приехал – им это было строжайше запрещено то ли самим королем, то ли его придворными, панически боявшимися конфуза
[92]
[Заявленной причиной было то, что было бы неправильно поддерживать свадьбу, которая не была проведена под эгидой Англиканской церкви, несмотря на присутствие мятежного Джардина. – Прим. автора.]
. Единственным знаком королевского внимания стала сухая телеграмма: «Мы с большой нежностью думаем о тебе в день твоей свадьбы и шлем тебе все наилучшие пожелания для твоего будущего счастья», – с подписью: «С большой любовью, Элизабет и Берти».
Монктон, однако, приехал, невзирая на запрет. Он рассудил, что поскольку за свою работу генеральным прокурором герцогства Корнуолл он получал из королевской казны лишь номинальную плату, ее потеря не станет для него большой бедой. В конечном счете король предпочел закрыть глаза на его неповиновение. И все же эта преданность бывшему монарху заметно выделяла его на общем фоне. Из всей Англии приехало лишь семеро гостей, среди которых были Рэндольф Черчилль, Фрути Меткалф с женой, леди «Бабой» Александрой, и Аллен. Журналистов же было куда больше, чем приглашенных
[93]
[Рэндольф Черчилль оказался в уникальном положении: он совмещал роли гостя и журналиста, с завидной живостью перемещаясь из “внешнего” круга репортеров во “внутренний” круг приглашенных и обратно. – Прим. автора.]
. Неудивительно, что «Баба» описала происходящее как «грустную маленькую службу».
Джардин не произвел на Монктона большого впечатления. Тот описал его как «довольно мятежного священника», хотя и признавал, что «он казался человеком простым, искренне желавшим служить и помочь герцогу». Однако Монктон сетовал на «явную слабость Джардина к саморекламе»
[94]
[Dep Monckton Trustees 15.]
. Впрочем, это была еще мягкая оценка в сравнении с вердиктом Космо Лэнга, который заклеймил его «искателем славы» и сокрушался: «[Как мог Эдуард] до такой степени утратить достоинство, чтобы просить человека подобного сорта обвенчать его?»
Если верить Воинствующему пастору, его прибытие в замок Канде за день до свадьбы было встречено с ликованием. Друг Уоллис, Герман Роджерс, якобы сказал: «Слава Богу, вы приехали. Теперь мне будет что сказать прессе». Священник понял: пробил его час. «У Бога всегда наготове человек, чтобы закрыть брешь, – размышлял он. – Это может быть Моисей, Даниил, Уэсли
[95]
[Джардин сравнивает себя с ветхозаветными пророками Моисеем (выведшим израильтян из Египта) и Даниилом (известным своей верой и мудростью), а также с Джоном Уэсли (1703–1791) – английским священником и одним из основателей методистского движения, известным своей решительностью и способностью идти против течения.]
… или, не смейтесь, простой Джардин»
[96]
[. Jardine. P. 69.]
. После этого «рассудительного шотландца» представили герцогу, который, будучи в одних шортах, заявил: «Простите мой слог, Джардин, но вы единственный, у кого хватило смелости пойти на это ради меня»
[97]
[Ibid.]
.
Жених, «счастливый, как школьник», послал за своей невестой, и Джардин был покорен. Он расточал ей похвалы, превознося ее «королевскую осанку и красоту» и, как «знаток физиогномики», уверял, что узрел в ней «мужество, силу твердо следовать избранному курсу и способность отказаться от всего, что мешает духовному росту… в ее взгляде таилась проницательность, а в макушке – благоговение перед Творцом»
[98]
[Ibid. P. 74.]
. Характеристика, данная Уоллис человеку, который ее венчал, была куда более сдержанной. Она назвала его «типичным деревенским пастором по внешности и манерам» и добавила: «Я сочла, что с его стороны было смело бросить вызов своему епископу, чтобы обвенчать нас, и мы с Дэвидом с благодарностью приняли его как человека Божьего»
[99]
[. Wallis Windsor. P. 323.]
.
После ужина в отеле L’Univers в Туре в компании «очень счастливой группы людей», где герцог, по наблюдениям пастора, был «весьма сдержан в выпивке»
[100]
[. Jardine. P. 78.]
, Уоллис преподнесла Джардину в дар золотые запонки с их общим с Эдуардом гербом. Викарий готовился к великому дню, «рыдая, как дитя», особенно после того, как он с гордостью отверг 700 фунтов, предложенные репортером за эксклюзивный рассказ о событиях. («Признаться, соблазн был велик, но я устоял»)