Страница 16 из 135
Впереди, казалось, ждали более счастливые времена. Когда 4 мая 1937 года герцог прибыл во Францию, британский посол сэр Эрик Фиппс доносил, что тот пребывает «в отличном здравии и расположении духа». И неудивительно, ведь накануне предварительное решение суда о разводе Уоллис стало окончательным. Теперь их браку ничто не мешало. Впрочем, Фиппс с тревогой добавлял: «похоже, нам следует готовиться к их довольно продолжительному пребыванию в стране, что, боюсь, может породить ряд проблем»
[81]
[Sir Eric Phipps. Foreign Office memorandum. 4 May 1937. National Archives. FO 954/33A.]
. Сказать, что это было преуменьшение, – не сказать ничего.
Однако все мысли Эдуарда были поглощены предстоящей в следующем месяце свадьбой, хотя вопрос о том, кто проведет церемонию, оставался открытым. Существовал вариант французского гражданского брака, но он казался неуместным и, что хуже, мог быть не признан на родине. Герцог, впрочем, – и, как оказалось, не без оснований – попросту отмахнулся от этой проблемы. Подобно мистеру Микоберу
[82]
[Мистер Уилкинс Микобер – персонаж романа Чарльза Диккенса «Дэвид Копперфилд». Он известен своим неисправимым оптимизмом и верой в то, что «что-нибудь да образуется», даже когда его финансовое положение было катастрофическим.]
, он был уверен, что «что-нибудь да образуется», и целиком сосредоточился на главной своей одержимости: отказе семьи даровать Уоллис королевский титул.
Их воссоединение в начале мая в замке Канде, где они собирались пожениться, было под стать страницам сентиментального романа. «Дорогой, – сказала Уоллис, – я ждала так долго, что едва могу поверить, что это ты, и что я здесь»
[83]
[. Wallis Windsor. P. 296.]
. Однако их идиллию омрачила радиотрансляция коронации. Как позже признавалась Уоллис в своих мемуарах «У сердца свои доводы» (The Heart Has Its Reasons): «Я отчаянно пыталась подавить все мысли, но в моем сознании неотступно возникал, распадался и вновь складывался мысленный образ того, что могло бы быть и что должно было быть»
[84]
[Ibid. P. 298.]
.
Вскоре к ним в замок прибыл и Монктон, но, увы, без самого желанного подарка – королевского титула для Уоллис. Сам адвокат был убежден, что ей следует даровать эту честь, поскольку отказ выглядел бы откровенным оскорблением. Но он был бессилен повлиять на тех, в чьей власти было сделать ее Королевским Высочеством
[85]
[Он пытался, но безуспешно, заступиться за Эдуарда перед сэром Джоном Саймоном, министром внутренних дел. – Прим. автора.]
. Опубликованные 28 мая 1937 года Патентные грамоты гласили: «герцог Виндзорский, несмотря на свой акт отречения, вправе носить и пользоваться для себя одного титулом, званием или атрибутом Его Королевского Высочества, при условии, однако, что его жена и потомки, если таковые появятся, не будут носить указанный титул или атрибут». Так Уоллис навсегда была отлучена от внутреннего круга.
И это было не решение короля. Монктон отмечал: «Будь король предоставлен сам себе, я уверен, он не пошел бы на такой шаг, ибо знал, какой эффект это произведет на его брата»
[86]
[Dep Monckton Trustees 15.]
. Ответственность за это лежала на другом плече – на социально консервативных доминионах, Австралии и Канаде. Годом ранее именно они заблокировали идею Монктона о морганатическом, или «леворуком», браке, который позволил бы Эдуарду сохранить трон и жениться на Уоллис. Теперь же они вновь недвусмысленно выразили свое презрение к самой мысли о том, что ей может быть дарован статус, а вместе с ним и та респектабельность, которой она так жаждала.
И хотя его предупредили, что Монктон везет от брата «не очень хорошие новости», узнав о решении, Эдуард не сдержал гневного крика: «Ну и свадебный подарочек!»
[87]
[По словам Монктона, король произнес почти те же самые слова, когда отправлял его с этим посланием, – надо полагать, с чувством сожаления, а не мстительного злорадства. – Прим. автора.]
Первым его порывом было вовсе отказаться от собственного титула, но Монктон сумел отговорить его от этого шага, который лишь оскорбил бы семью и ничего бы не изменил. Адвокат, впрочем, и сам признавал, что «было довольно жестоко – услышать накануне свадьбы, что его жена не будет разделять с ним его статус». Позже, беседуя с королем, он с тактом истинного политика заметил: «Ваше Величество, я, разумеется, понимаю естественное желание герцога, чтобы его жена была открыто признана семьей и чтобы церемонию провел… человек с подобающим саном. Но я также в полной мере понимаю причины, по которым Вы не можете пойти ему навстречу»
[88]
[Monckton to George VI. 10 April 1937. Royal Archives. RA CO42A/037.]
.
В своем несчастье герцог винил мать. Незадолго до свадьбы он отправил ей письмо, полное упреков в холодности и формализме. Ее послания, жаловался он, читаются так, будто адресованы «молодому человеку, который временно проживает в чужой стране для изучения языка». Признав, что «определенно возмущен» поведением короля, он тут же обрушил свой гнев и на нее: «Многое из того, что до меня доходит о твоем отношении, отнюдь меня не радует… впервые в жизни я счастлив и могу честно сказать, что с надеждой смотрю в будущее». Подпись была под стать письму: «твой разочарованный сын, Дэвид»
[89]
[Duke of Windsor to Queen Mary. 26 May 1937. Royal Archives. RA DW 1/119.]
.
Черчилль продолжал выступать посредником, хотя и был убежден, что корона досталась «правильному» человеку. 17 мая он написал герцогу, признав, что коронация была «абсолютным успехом», а «великолепные проявления верности» народа – особенно трогательными. Затем, сменив тон на менторский, он продолжил: «За пределами вашего круга друзей много горечи – и от тех, кто враждебен лично к вам, и от тех, кто враждебен из-за своего разочарования». Свою же позицию он сформулировал предельно ясно: «Я хочу видеть, как король правит во славе, а герцог Виндзорский живет в счастье». О том, насколько несовместимы эти два желания, он тактично умолчал.