Страница 15 из 135
К счастью, и сама коронация, и трансляция прошли безупречно. Тщательно отрепетированная речь короля имела успех: в ней он объявил: «с переполненным сердцем я обращаюсь к вам сегодня вечером… никогда прежде новокоронованный король не мог говорить со всеми своими народами в их домах в день коронации», и заверил нацию: «королева и я всегда будем хранить в наших сердцах вдохновение этого дня». Журнал Time отметил его «теплый и сильный» голос. Миллионы подданных, затаив дыхание, слушали трансляцию у своих приемников. Они знали о его борьбе с заиканием, о том, каких трудов ему стоило каждое публичное слово, и всем сердцем желали ему удачи. Успешное завершение первой в истории коронационной трансляции было встречено всеобщим вздохом облегчения.
Увы, проблемы с публичными выступлениями никуда не делись. 7 мая 1937 года Ченнон стал свидетелем трогательной и неловкой сцены в Вестминстер-холле, где король обращался к премьер-министрам доминионов: он был «запинающимся, жалким, с прерывистой речью и покорной, доброй улыбкой, а все вокруг делали вид, будто он справляется блестяще, – так велико было их желание, чтобы у него все получилось». Как заключил мемуарист: «Было принято его хвалить, ибо все понимали, в каких непростых условиях он оказался»
[73]
[. Cha
.
К счастью, в сам день коронации волнение короля словно испарилось, и помогла ему в этом его искренняя религиозность – черта, столь чуждая его брату. Позже он признавался Лэнгу, что «все время чувствовал, будто Кто-то Другой был рядом с ним». А лейбористу Рамсею Макдональду он сказал, что «временами во время церемонии коронации совершенно не осознавал, что происходит»
[74]
[. Bradford. P. 280.]
.
И пусть не обошлось без мелких накладок
[75]
[Мог случиться и такой казус: собравшиеся почтенные лица оказались плотно заперты за брезентовыми перегородками, а дамы от духоты были на грани обморока. Но находчивый Ласселс, не растерявшись, обнажил свою парадную шпагу, прорубил в стене проход и помог им выбраться из ловушки. Ласселс вспоминал, что этот анекдот особенно позабавил короля. – Прим. автора.]
, в основном по вине суетливых и неуклюжих епископов и прелатов, сам король оставался невозмутим. Огромную поддержку ему оказала мать: презрев протокол, запрещавший вдовствующей королеве присутствовать на коронации преемника, она пришла, чтобы быть рядом с сыном. Этот жест был исполнен глубокого символизма: он недвусмысленно давал понять, что именно это правление, а не краткое царствование Эдуарда VIII, является истинным продолжением эпохи ее покойного мужа, Георга V. И в этот день многие впервые увидели в нем настоящего короля – его осанка поражала своим величием. Даже Черчилль был растроган до слез. «Ты была права, – промолвил он, обращаясь к жене Клементине. – Теперь я вижу, что “тот, другой” не справился бы. Никто бы и не забыл о нем, если бы не “та, другая”»
[76]
[Вскоре после коронации король написал Черчиллю и откровенно признался: «Я знаю, как Вы были и остаетесь преданы моему дорогому брату, и я тронут до глубины души Вашим сочувствием и пониманием тех крайне сложных проблем, что возникли с тех пор, как он покинул нас в декабре». В заключение он поблагодарил его за «добрые пожелания… одного из наших великих государственных деятелей», которые помогают ему нести «великую ответственность и заботы, что [он] принял на себя как король». – Прим. автора.]
[77]
[Ibid. P. 283.]
.
«Та, другая», в лице миссис Симпсон, на церемонии не присутствовала, да и вряд ли она появилась бы, даже получив приглашение. Отношения между братьями достигли дна месяцем ранее, когда король наотрез отказался дать какое-либо официальное признание грядущей свадьбе Эдуарда. Он писал: «Мне искренне жаль, что я не могу устроить все так, как ты того желаешь в отношении твоего брака. Поверь, я хотел бы помочь тебе всем, чем могу, но беда в том, что я не вправе рассматривать это как сугубо семейное дело, как бы мне того ни хотелось»
[78]
[George VI to Duke of Windsor (черновик без даты, отправлено 11 апреля 1937 года). Royal Archives. RA/C042A/006.]
.
Он тщетно взывал к благоразумию своенравного герцога, хотя заранее знал, что это безнадежно. «Несмотря на ту привязанность, что, безусловно, все еще жива к тебе лично, подавляющее большинство людей в этой стране по-прежнему решительно против брака, из-за которого король Англии отрекся от престола. Ты знаешь, что никто из нас в семье не одобрял этого. И если бы кто-то из нас сейчас, всего несколько месяцев спустя, открыто помог тебе с женитьбой, все бы сочли это попустительством всему, что случилось». Такой шаг, опасался король, «поставил бы всех нас в немыслимо сложное положение и навредил бы монархии, которая и так уже пережила тяжелейший шок». В заключение он добавил: «Ты не представляешь, как мне это ненавистно, но с твоим знанием жизни ты поймешь, что у меня просто нет другого выбора»
[79]
[Ibid. RA/CO42A/007.]
.
Ответ герцога был холоден, но безупречно вежлив, и эта ледяная учтивость лишь подчеркивала пропасть, разверзшуюся между братьями менее чем за полгода после отречения. «Я верю, что тебе было противно это писать, – начинал он. – Но я никогда не пойму, как ты мог поддаться давлению нынешнего правительства и Англиканской церкви, которые с декабря ведут против меня непрекращающуюся кампанию. Ты получал мои личные заверения в верности – и как королю, и как брату, – и в письмах, и на словах; неужели это для тебя ничего не значит? И твои министры, зная о моей искренней преданности, не имели ни малейшего повода сомневаться в ней. Впрочем, если они когда-либо и сомневались, то теперь могут быть спокойны: после этого последнего оскорбления вряд ли у меня когда-нибудь возникнет желание вновь ступить на землю Великобритании». Завершил он письмо личным выпадом: «Мне больше нечего сказать, кроме того, что я всегда с сожалением буду вспоминать, как тебе не хватило мужества оказать мне ту же поддержку в начале моей новой жизни, какую я так безоговорочно оказал тебе в начале твоей»
[80]
[Duke of Windsor to George VI. 13 April 1937. Royal Archives. RA/GVI/PRIV/01/02/06.]
.