Страница 14 из 135
Сменив замок Энзесфельд на роскошный отель «Ландхаус Аппесбах» (Landhaus Appesbach) в курортном Зальцкаммергуте, Эдуард продолжал томиться в праздности. Однако мысли его были далеки от досуга. 16 апреля он изливал душу Черчиллю: «Переписка с братом на этой неделе… делает кампанию, развернутую против меня правительством, более чем очевидной. Последние месяцы были невыносимо тяжелы». Единственным утешением оставалась скорая встреча с Уоллис. Он с надеждой вздыхал: «Мысль о том, что до конца нашей разлуки осталось чуть более двух недель, кажется слишком прекрасной, чтобы быть правдой»
[62]
[Duke of Windsor to Churchill. 16 April 1937. Churchill Archives. CHAR 2/300.]
. И лишь самый закоренелый циник не умилился бы счастливому финалу этой истории, хотя оставалось загадкой, кто в этой паре был отважным принцем, а кто – трепетной девой.
Король же тем временем боролся с куда более прозаическими трудностями. Не чувствуя твердой почвы под ногами, он с тревогой думал о предстоящей коронации и сопутствующих ей обязанностях. Его помощник личного секретаря, Алан «Томми» Ласселс, в январе признался сэру Джону Рейту, главе Би-би-си, что «больше всего короля страшит его обращение к народу в день коронации»
[63]
[Ibid.]
. Он прекрасно осознавал, что ему никогда не достичь той легкой, почти стихийной популярности, которой пользовался у народа его брат.
Его скованность не ускользнула от внимания его круга. Когда в середине апреля он принимал в Виндзорском замке военного министра Даффа Купера и его жену, светскую львицу Диану, та жаловалась своей наперснице Конрад Рассел, что обстановка была «слишком унылой, тоскливой и непохожей на прежнюю, словами не передать»
[64]
[Diana Cooper to Conrad Russell. 16 April 1937. Churchill Archives. DIAC 01/01/10.]
. Диана, будучи преданной, хоть и язвительной, подругой Эдуарда, и раньше делала сардонические зарисовки для Рассел: то о своих визитах в Форт-Бельведер, где она высмеивала «розовые венецианские жалюзи и розовые простыни» в гостевой спальне, то о прошлогоднем путешествии на яхте «Налин» (Nahlin) в качестве гостьи тогдашнего короля. Та поездка, к слову, обернулась печально известным международным скандалом из-за вопиющего отсутствия такта, которое Эдуард и замужняя Уоллис продемонстрировали всей Европе
[65]
[См. «Кризис короны», глава четвертая. – Прим. автора.]
.
С новыми монархами подобной опасности не было, но вместе с ней исчезло и сопутствующее веселье. Диана променяла коктейли и фривольные нравы на «удушающе чопорную» спальню и строгий этикет. Как женщину, ее отлучили от мужского мира «гула, разговоров и выпивки», ожидая взамен, что она будет обмениваться сплетнями со своими наперсницами. Посетовав на собственное платье («высокий вырез и скромный крой, но, боюсь, это хуже стриптиза, потому что сквозь драпировку отчего-то проступают мельчайшие детали анатомии»), она все же признала, что королева была «милой», а атмосфера – «превосходной»
[66]
[Ibid.]
. Но стоило кому-то упомянуть Эдуарда и Уоллис, как воздух тут же тяжелел. Она писала Рассел, что королева вела с Даффом Купером высокие беседы «о королевском сане и о себе», но ни словом не обмолвилась «о кризисе»
[67]
[Ibid.]
. А отношение своего мужа к королеве она и вовсе высмеяла, перебирая роли для Даффа: «Он у нас кто, д’Артаньян? Нет, Бекингем. Или Босуэлл? Потемкин? Штромзее? Ланселот?» – чтобы в конце вынести вердикт: «Скучно»
[68]
[Ibid.]
.
И все же, несмотря на свое восхищение королевой, Диана на протяжении всего уик-энда продолжала скучать. Разговор за ужином она отмела как «пустую болтовню», а позже заметила Ченнону, что если Форт-Бельведер можно было сравнить с «опереттой», то Виндзорский замок – не более чем «казенное учреждение»
[69]
[. Bradford. P. 302.]
. Как разителен был этот контраст с ее же эмоциональным прощальным письмом Эдуарду в декабре прошлого года: «Мне будет ужасно недоставать вашей грации, вашей “изюминки”, вашей необычности и вашего сердечного отношения к Даффу и ко мне»
[70]
[. Larman. P. 265.]
.
И все же король умел сводить счеты. На следующей неделе, принимая в Виндзоре своего друга, писателя Осберта Ситуэлла, он завел разговор о «человеке, которого вы очень хорошо знаете, – человеке, который наговорил в свое время немало глупостей». Намекая на ее самопровозглашенный статус «крысы» – то есть сторонницы его брата, – он сообщил Ситуэллу, что речь идет не о ком ином, как о «ДК». Как заметил Ситуэлл, для членов королевской семьи инициалы – это «своего рода непроницаемый щит, позволяющий сплетничать, формально не называя имен, но при этом давая собеседнику безошибочно понять, о ком идет речь». Этот шифр поначалу сбил Ситуэлла с толку – «глупо, я не смог сразу подобрать правильные имена к инициалам», – но затем его осенило, что речь идет о «[его] старой подруге, леди Диане Купер»
[71]
[. Sitwell. P. 70–71.]
.
Но такие мгновения были лишь мимолетным отвлечением, ведь над королем, как дамоклов меч, висела грядущая коронация. Службу назначили на 5 мая 1937 года, и королева Мария с «присущей ей энергией»
[72]
[. Shawcross. Counting One’s Blessings. P. 397.]
погрузилась в планирование. Однако главным камнем преткновения на пути к утверждению короля как суверена в этот день казалось его заикание. Сама по себе церемония его не слишком страшила. Идею Рейта транслировать ее по телевидению архиепископ Лэнг с негодованием отверг как кощунство, не говоря уже о невозможности скрыть от камер нервные подергивания короля. Подлинный ужас внушала ему последующая речь по радио. Для Рейта, который блистательно организовал трансляцию отречения его брата, было делом чести – и ради монарха, и ради репутации Би-би-си – сделать из короля «хорошего оратора». Он привлек к работе логопеда Лайонела Лога и инженера по внестудийным трансляциям Би-би-си, чтобы помочь королю обрести уверенность для выступления в прямом эфире.