Страница 130 из 135
Эпилог. Возвращение мистера Тоуда
1945 год принес с собой события, которые еще недавно показались бы немыслимыми даже самым искушенным наблюдателям. День Победы в Европе был встречен с заслуженным ликованием, но последовавшее за ним сокрушительное поражение Черчилля на выборах стало для всех потрясением. Бомбардировка Хиросимы и Нагасаки, быть может, и была единственным выходом из тупика в войне с Японией, но, что касается появления атомного оружия на театре военных действий, трудно не согласиться со словами его создателя, Дж. Роберта Оппенгеймера, цитировавшего Бхагавад-гиту: «Я – Смерть, разрушитель миров». На этом фоне менее эпохальным, но не менее драматичным стало событие 5 октября – неожиданное возвращение в Британию герцога Виндзорского.
Он прибыл один, остановился у матери в Мальборо-хаусе и был официально принят братом. Ему предоставили возможность встретиться с ведущими членами правительства и даже со своим старым заклятым врагом, Ласселсом. Но не было ни пышных атрибутов государственного приема, ни той шумной кампании в прессе, на которую он, возможно, уповал. Даже Daily Express, так долго бывшая верным рупором и Эдуарда, и Уоллис, не удостоила его приезд ни единой редакционной статьей. Когда-то он мог бы рассчитывать, что его визит станет новостью номер один, с кричащими заголовками на первых полосах: «Присутствие герцога Виндзорского в нашей стране – долгожданное событие… будем надеяться, он останется с нами навсегда». Но война и новое правительство сместили все акценты. Теперь он был не более чем реликтом канувшего в Лету мира, и относились к нему с тем сдержанным любопытством, с каким разглядывают запылившийся антиквариат.
Сам герцог, впрочем, не питал особых иллюзий насчет своего визита, о котором объявил еще в августе. Он с показной беззаботностью писал брату: «Собираюсь в Англию по делам, и, поскольку я не видел Маму почти девять лет, я спросил ее, не могу ли я провести с ней несколько дней в Лондоне или Бадминтоне… я также уведомил нового премьер-министра о своем намерении посетить Великобританию»
[958]
[Герцог использует американизмы, что свидетельствует как о его симпатии к этой стране, так и о всепроникающем влиянии его супруги. – Прим. автора.]
. А затем поделился своим неподражаемым взглядом на мировые дела: «Как бы то ни было, будет большим облегчением, когда эта Вторая мировая наконец закончится. А с изобретением атомной бомбы я, со своей стороны, надеюсь, что успею отойти в мир иной до начала следующей!»
[959]
[Duke of Windsor to George VI. 13 August 1945. Royal Archives. RA/GVI/PRIV/01/02/19.]
Были и те, кто, возможно, втайне сожалел, что его конец не настал еще во время этой.
Перед приездом он закинул удочку насчет поста посла в Буэнос-Айресе, но получил отказ. И потому, что Бевин не счел возможным рекомендовать такое назначение, и потому, что Уоллис по-прежнему была персоной нон грата при дворе Сент-Джеймс, а значит, аргентинцы имели бы полное право отказать ему в аккредитации. Ласселс же охарактеризовал такой вариант развития событий как «нестерпимое оскорбление королевской семье и национальному престижу»
[960]
[. Lascelles. 5 October 1945.]
.
Личный секретарь с тревогой ожидал возвращения своего старого врага, не в последнюю очередь потому, что герцог, по своему обыкновению, уже успел дать несколько неосторожных интервью, в которых расписывал, чего ждет от своего визита. И все же, как писал Ласселс королю, «единственный, кому [эти интервью] наносят подлинный
вред
, – это сам герцог… широкая публика сыта ими по горло… реакция обывателя одна: “Опять этот герцог Виндзорский болтает с прессой. Неужели он не может просто помолчать?”». Ласселс полагал, что прямой запрет на общение со СМИ неминуемо просочится в газеты и вызовет еще больший скандал. Поэтому он советовал: «Если Вы вообще затронете тему прессы, то в конце можно сказать что-то вроде того, что Вы надеетесь, что он не позволит газетчикам себя донимать и что Вы уверены: он понимает, как это огорчает королеву Марию и других членов семьи, когда они читают о тех интервью, что он якобы дает… ведь он прекрасно знает, что королевская семья никогда не давала интервью в этой стране и не может начать делать этого сейчас».
Он ратовал за мягкий подход: «Если Вы напишете слишком резко, он может взбунтоваться и занять позу: мол, он впервые за много лет едет в Англию повидать мать, а первое, что его ждет, – это “взбучка” от короля». И заключал, что бывший монарх живет в собственной вселенной. «Это было бы совершенно нелогично, – но ведь и он сам – самый нелогичный из людей!»
[961]
[Lascelles to George VI. 19 September 1945. Royal Archives. RA/C042A/343.]
Получив очередной отказ, Эдуард смирился с уготованным ему приемом. Его акцент к тому времени стал отчетливо заокеанским – «более американский, чем у многих американцев», по словам Ласселса, – а голос – более резким и пронзительным. Он был «заметно, почти болезненно»
[962]
[Lascelles to George VI. 9 October 1945. Royal Archives. RA/C042A/343.]
худ, и его некогда юное лицо было изборождено глубокими морщинами, хотя он, казалось, по-прежнему излучал ту безмятежность, что была свойственна ему и в бытность принцем, и в недолгое царствование. Его же младший брат, напротив, был так измотан, что без тени юмора бросил Глостеру: «Я помру, так и не добравшись [до Балморала]»
[963]
[George VI to Duke of Gloucester. 29 May 1945. Royal Archives. RA/HDG/PRIV.]
.
Когда вечером 5 октября братья встретились за ужином – впервые с сентября 1939 года оказавшись в одной комнате, – к ним присоединилась и королева Мария, чье величественное присутствие должно было сыграть роль то ли миротворца, то ли третейского судьи. В итоге, несмотря на всю вражду, накопившуюся за шесть лет, встреча прошла на удивление гладко. Обе стороны ее страшились, но король позже признавался, что она «прошла куда лучше, чем он ожидал». Он отметил, что «Д. выглядел очень хорошо и без умолку говорил об Америке». Герцог спросил королеву Марию, не согласится ли она принять Уоллис. После «нескольких мгновений напряженной тишины» она ответила отказом, пояснив, что «не произошло ничего, что изменило бы обстоятельства, приведшие к отречению». Больше этот вопрос не поднимался. И Эдуард, казалось, наконец смирился с тем, что его жена никогда не будет официально принята семьей и никогда не получит титул Ее Королевского Высочества.