Страница 129 из 135
[949]
[Queen Elizabeth to Queen Mary. 26 July 1945. Royal Archives. RA/QM/PRIV/CC13/133.]
. Но ее муж воспринял это поражение как новую личную рану. Когда вечером 26 июля король принял Черчилля и вновь предложил ему орден Подвязки, он обрушился на неблагодарный британский народ с такой яростью, какой теперь уже бывший премьер-министр от него никак не ожидал. Король чувствовал себя преданным и страшился потерять советника и друга в тот самый час, когда нуждался в нем больше всего. Неудивительно, что свою встречу со «спокойным» Черчиллем он описал в тот день в дневнике как «весьма печальное рандеву» и с горечью заключил: «Я считаю, народ проявил черную неблагодарность после того, как он вел их за собой всю войну»
[950]
[George VI diary. 26 July 1945. Royal Archives.]
.
Это было совсем не то прощание, какого желал каждый из них. Король, казалось, и сам признавал это, написав вскоре после отставки два письма своему бывшему премьеру. Первое было в равной мере и извинением за собственную несдержанность, и жестом сожаления: «На нашей последней встрече сердце мое было слишком переполнено, чтобы говорить… Я был потрясен исходом выборов и счел его актом величайшей неблагодарности по отношению к Вам лично, после всей Вашей титанической работы на благо народа»
[951]
[George VI to Churchill. 31 July 1945 // Bradford. P. 377.]
. Он, однако, так и не признал той неприятной истины, что в демократии воля народа – закон, и благодарность тут ни при чем.
Второе письмо было более созерцательным; в нем король размышлял о той дружбе, что зародилась между монархом и политиком в последние пять с лишним лет. «Мы встречались десятки, а то и сотни раз… Я всегда буду с теплотой вспоминать наши беседы и жалею лишь о том, что они не могли продолжаться дольше… Вы часто делились со мной своими мыслями о самых интересных людях и вещах – о том, чего я никогда не узнал бы ни от кого другого. Ваша широта взглядов и Ваше умение видеть суть вещей были для меня огромным утешением в самые темные дни войны… Ваше служение на посту премьер-министра и министра обороны останется непревзойденным».
Пожалуй, единственной неискренней фразой в письме была эта: «Мне приятно думать, что мы никогда не расходились во мнениях ни по одному поистине важному вопросу». От первоначальной froideur
[952]
[Холодность, сдержанность, натянутость в отношениях (фр.).]
, что царила между ними, до вежливых, но жарких споров в канун Дня «Д» – антагонизм между ними, безусловно, был. И все же, на фоне их гармоничного рабочего партнерства, все это казалось мелочью.
Отношения же короля с его новым премьер-министром начались, мягко говоря, без блеска
[953]
[Король жаловался в своем дневнике: «Смена правительства, разумеется, прибавит мне куда больше работы и оставит еще меньше досуга». – Прим. автора.]
. Ласселс записал, что ошеломленный Эттли, «этот бедный маленький человечек», прибыл во дворец в полной растерянности, не будучи до конца уверенным, что именно он и есть тот премьер-министр, за которого проголосовала страна, несмотря на сокрушительный перевес. Дальше дела пошли не лучше. Эттли хотел назначить министром иностранных дел Хью Далтона, но король попросил его отдать этот пост Эрнесту Бевину, и премьер-министр уступил. Неудивительно, что впоследствии король писал Черчиллю: «Лично я сожалею о случившемся больше, чем, возможно, кто-либо. Мне будет не хватать Вашего совета так, как я и выразить не могу». И с почти жалкой мольбой заключал: «Но, пожалуйста, помните: я надеюсь, что мы, как друзья, сможем время от времени встречаться»
[954]
[Ibid. P. 377–378.]
.
Первые дни после отставки Черчилль провел в мрачном, отрешенном настроении. Он превратился из фигуры, которую почти обожествляли, в самого удрученного из всех государственных деятелей – в бывшего премьер-министра, проигравшего выборы. И хотя он оставался лидером Консервативной партии, это была ослабленная и разрозненная горстка людей, ошеломленно моргавшая на алую зарю лейбористского правления. И пусть личное уважение Эттли к Черчиллю оставалось неизменным – до такой степени, что он позволил ему устроить прощальный ужин в Чекерсе, – бывший премьер чувствовал себя человеком прошлого. Когда его попросили оставить запись в гостевой книге Чекереса, он не стал вписывать ни мудрого афоризма, ни яркой цитаты из классиков. Вместо этого он написал лишь одно слово: «Finis»
[955]
[Конец (лат.).]
[956]
[. Jenkins. P. 800.]
.
Свой ответ королю он составил в номере отеля Claridge’s. Забавная ирония судьбы: не тот ли это номер, что обычно выбирал для своих редких наездов в Британию герцог Виндзорский? Две фигуры, некогда ступавшие по миру, как колоссы, теперь низведены до лучших, но все же съемных апартаментов. И все же Черчилль оставался поэтичен, отвечая человеку, который был для него и королем, и другом. За его словами – «Для меня всегда было облегчением излагать моему монарху все те страшные тайны и опасности, что терзали мой ум, и те планы, что я вынашивал… понимание Вашим Величеством всех государственных и военных дел всегда основывалось на самом тщательном и внимательном изучении огромной массы текущих документов, и это позволяло нам взвешивать и оценивать все в должной мере» – скрывалась глубокая эмоциональная привязанность.
Он завершил письмо на личной ноте – рассуждением о своих отношениях с королем. В начале августа 1945-го Черчиллю было 70, королю – 49. Они почти годились друг другу в отца и сына, хотя ни один из них не знал подлинной близости с собственным отцом. Было бы верхом сентиментальности ожидать, что двое англичан такого круга, чья дружба была выкована в горниле невзгод, станут в открытую говорить о силе своих чувств. И все же, когда Черчилль писал: «Ваше Величество упомянули нашу дружбу, и для меня это и впрямь очень сильное чувство и честь, которой я глубоко дорожу», – было ясно, что он вкладывал в эти строки всю свою душу.
Когда-то, прощаясь с Эдуардом VIII в день его отречения, Черчилль процитировал Эндрю Марвелла из его «Горацианской оды…»:
Он низости не сделал и неправды
В тот достопамятный момент.
Неизвестно, удостоил ли он Георга VI подобного прощального напутствия. И все же, если бы он искал слова, чтобы достойно отметить этот миг – миг великой победы, омраченной тяжкими личными утратами, – ему могли бы прийти на ум строки Уолта Уитмена из «О, капитан! Мой капитан!». Написанные после убийства президента Линкольна, эти стихи о дружбе, чести и утрате наверняка отозвались бы в душах обоих, особенно в свете недавней кончины Рузвельта.