Страница 127 из 135
Отставка Эдуарда, в сущности, была излишней, ибо срок его полномочий и так истекал 9 июля 1945 года, в пятую годовщину его вступления в должность. Но этот жест давал ему иллюзию, будто он сам вершит свою судьбу, и заодно, сам того не ведая, спасал британское правительство от унижения. Если бы его срок истек в июле, и стало бы очевидно, что никакой другой важной должности ему не предложат, это обнажило бы всю глубину разлада между правительством и королевской четой. Поскольку же решение об отъезде было якобы добровольным, конфуза удалось избежать. 18 марта Черчилль с явным облегчением ответил герцогу, и его похвалы пятилетним трудам герцога были столь цветисты, что неискренность сквозила в каждом слове.
Так каким же в действительности был герцог в роли губернатора? В некоторых отношениях он справлялся с ней на удивление хорошо. Если учесть, что эта работа была навязана ему чуть ли не в наказание, он вел себя весьма усердно, пусть и жаловался в частных беседах на унижения и глупости, которые ему приходилось сносить. Его биограф Майкл Блох отдает ему должное за энергичный и даже свежий подход к этой непростой задаче, цитируя сэра Филипа Роджерса, личного секретаря главы Колониального управления: «Мы… считали герцога Виндзорского хорошим губернатором Багам… у него было верное чутье в колонии, печально известной своей политической сложностью… одним словом, учитывая военные обстоятельства и политическую обстановку на Багамах… наше мнение в Колониальном управлении было таково: он справился хорошо»
[935]
[. Bloch. The Reign & Abdication of Edward VIII. P. 353.]
.
Другие, однако, были куда менее щедры на похвалы. Биограф Фрэнсис Дональдсон язвительно писала, что «[у Эдуарда] не было ни подготовки, ни понимания той дисциплины, что требуется от представителей Его Величества в колониях», и что «герцогиня была еще более непопулярна». Третий биограф – автор, по мнению Блоха, «ядовитого тома» – и вовсе отрезал: «Герцог потерпел фиаско… в конце войны они спешно покинули острова… с большим позором»
[936]
[. Pye. P. 251.]
.
Он, безусловно, не был кадровым дипломатом, и его полупрезрительное-полуснисходительное отношение к жителям Багам, хоть и было вполне в духе человека его круга и происхождения, ясно показывало, что своей роли он отдавался далеко не полностью. Эта двойственность была ему свойственна: точно так же, как он с блеском исполнял публичную сторону королевской власти, презирая при этом те обязанности, что, по его мнению, посягали на его личную свободу, – он ненавидел быть губернатором и исполнял свои задачи скрепя сердце. То, что он продержался на этом посту почти до самого конца войны, можно счесть и его заслугой, и, наоборот, отражением того ничтожного влияния, которым он теперь обладал. Получив задание, он мог ворчать, жаловаться и вести себя высокомерно, но, кроме как открыто взбунтоваться, он мало что мог поделать.
И все же, пока он готовился покинуть Багамы и отправиться в Соединенные Штаты, случилось трагическое событие, грозившее затмить собой все остальное. 12 апреля Рузвельт, позируя для официального портрета, обронил: «У меня ужасно болит голова». Затем он рухнул без сознания и вскоре скончался. Причиной стало кровоизлияние в мозг.
Его здоровье уже давно вызывало опасения – еще в феврале король отмечал, что «[президент] очень ослаб»
[937]
[George VI diary. 20 February 1945. Royal Archives.]
, – но его кончина все же стала для всех шоком, особенно в канун Дня Победы. Флаги были приспущены, и осиротевшая нация пыталась свыкнуться с невосполнимой утратой. Последний президент, умерший на своем посту, Уоррен Г. Гардинг, был погрязшей в скандалах, ничтожной фигурой, и его смерть от сердечного приступа в 1921 году прошла почти незамеченной. Смерть же Рузвельта стала и личным, и политическим ударом по всему делу союзников. И хотя его отношения с королем и, что важнее, с Черчиллем не были лишены корысти – в июле 1944 года, незадолго до «Оверлорда», монарх размышлял, что «с ФДР бывает нелегко»
[938]
[George VI diary. 3 July 1944. Royal Archives.]
, – его поддержка Британии и ее интересов была непоколебимой. Этот погребальный звон умалил все человечество.
На следующий день король и Черчилль обменялись скорбными письмами
[939]
[Король также заметил королеве Марии, что «все будут очень остро ощущать его утрату», и списал его смерть на «переутомление из-за войны» – тему, которая была ему самому до боли знакома. – Прим. автора.]
. Монарх писал: «Не могу выразить, как я опечален… эта новость стала для меня тяжелейшим ударом. Я потерял друга, но для Вас, знавшего его так долго и так близко в годы этой войны, внезапная потеря соратника и помощника в принятии судьбоносных решений – и для ведения войны, и для будущего мира, – должна быть невыносимой»
[940]
[George VI to Churchill. 13 April 1945. Churchill Archives. CHAR 20/199/96.]
.
Черчилль отвечал: «Внезапная утрата этого замечательного друга и товарища во всех наших делах – тяжкое бремя для меня. Узы, что ткались годами, оборваны. Нам во многом придется начинать все сначала». Затем он перешел от личного к глобальному, размышляя об отношениях с «новым человеком», президентом Трумэном. Он решил не ехать в Соединенные Штаты на похороны Рузвельта, сославшись на то, что дела не терпят отлагательств.
Смерть президента стала огромным символическим ударом для союзников, но имела мало практических последствий. 28 апреля Муссолини с любовницей были схвачены и казнены итальянскими партизанами, а их тела повешены на крюках для мяса – грубое, но наглядное напоминание о том, как некогда всесильный человек может быть низвергнут и уничтожен. Советское наступление на Востоке продолжалось, пока, наконец, войска не наткнулись на невообразимую мерзость Освенцима. Когда же, после освобождения Берген-Бельзена, Дахау и Бухенвальда, стало ясно, что ужасы концентрационных лагерей были не чудовищной и самовольной аномалией, а стержневым принципом нацистского режима, даже закаленные в боях солдаты, верившие, что сражаются с врагом, который соблюдает правила войны, оцепенели от непонимания и омерзения.
Эйзенхауэр лаконично выразил это, написав: «Мне никогда не описать своих чувств, когда я впервые столкнулся с неопровержимыми свидетельствами нацистской жестокости и того, как легко они отринули порядочность, не оставив ни крупицы. Никогда в жизни я не испытывал подобного шока»
[941]
[. Eisenhower. P. 298.]