Страница 115 из 135
Пфайффер, подобно Эдуарду, был покорен дерзостью и размахом видения Бедо. «В нем видишь подлинного идеалиста, почти мирового реформатора и утописта, который, впрочем, прекрасно умел сочетать свой идеализм со способностью продвигать собственные интересы». И хотя Бедо был одержим идеей «Единой Европы» – этакого Евросоюза avant la lettre
[847]
[До появления термина (фр.).]
, – он был также и почитателем Гитлера. Пфайффер писал, что «социальные реформы Гитлера особенно его впечатляли, поскольку он и сам считал себя одним из великих социальных деятелей». Он даже почтил своим присутствием «довольно унылую маленькую вечеринку» в замке Канде, где Бедо было даровано немецкое гражданство.
Желанного генеральского чина Бедо так и не получил; вместо этого ему пожаловали должность зондерфюрера
[848]
[Зондерфюрер (нем. Sonderführer – «особый руководитель») – специалист в какой-либо гражданской области (инженер, переводчик, пропагандист и т. д.), привлекавшийся к службе в вермахте и носивший военную форму с особыми знаками различия, но не имевший военной подготовки и командных полномочий.]
. Укрепившись в немецкой администрации, он начал фонтанировать безумными идеями, как бы помочь своим новым друзьям. Среди них была и отправка его племянницы, Бетти Хэлси, на шпионскую миссию в Америку на подводной лодке. План был таков: ее высаживают где-то у Лонг-Айленда в одном купальнике, а она связывается с секретарем Бедо, миссис Уэйт, и заявляет, будто ее одежду унесло приливом. И хотя немцы отговорили его от этой затеи, Пфайффер считал, что «в своей основе его экономические планы были весьма здравыми» и что его следует держать при себе, пусть даже его «неуравновешенный темперамент» и периодические угрозы пожаловаться самому Гитлеру и приходилось улаживать с величайшим тактом.
В итоге в конце 1941 года Бедо решил отправиться в Алжир, чтобы оценить перспективы строительства трубопровода от Западной Африки до Средиземноморья – разумеется, на благо своих новых союзников. Немцы были только рады избавиться от его назойливого присутствия. «Все вздохнули с облегчением при мысли, что наконец-то сплавили нашего Шарля», – отмечал Пфайффер после прощального ужина, на котором «Бедо произнес длинную и пламенную речь, на которую никто не обратил ни малейшего внимания»
[849]
[Ibid.]
. И столь же предсказуемо проигнорировали его, когда в начале ноября он прибыл в Алжир.
Пребывание в Алжире не принесло Бедо особых плодов, и в 1942 году он отправился во Францию, где 25 сентября был арестован правительством Виши (что, по его словам, его «глубоко возмутило») и отправлен в лагерь для интернированных, откуда, впрочем, уже 2 октября был освобожден под опеку немцев. Затем он вернулся в Алжир, но 5 декабря его арестовали вновь, на сей раз – Бригада надзора за французской территорией, а 24 января 1943 года его передали американцам. В его досье ФБР отмечалось: «[Бедо], по-видимому, ничуть не возмущен своим заключением и философски к нему относится, объясняя, что “такое случается на войне”». Какая пропасть между этим и роскошью замка Канде!
Во время допроса Бедо утверждал, что он был не просто в курсе текущих событий, но и обладал способностью предвидеть их задолго до их начала. На вопрос, знал ли он о нападении союзников на Северную Африку, он ответил: «Думаю, у меня было больше предварительной информации, чем у господина Черчилля или господина Идена». Он заявил, что знал о планах 30 сентября 1941 года, что противоречило заявлению Черчилля в Палате общин о том, что решение о нападении на Северную Африку было принято после Перл-Харбора в декабре того же года. И все же он отрицал, что был нацистом, вместо этого утверждая, что его мотивацией для работы с немцами был просто прагматизм успешного бизнесмена, который хотел использовать опасную ситуацию для экономической выгоды. Неэтично, признаться, но вовсе не незаконно. Он уверял, что строительство трубопровода через Сахару станет в высшей степени полезным начинанием, и заявлял, что «был очень заинтересован в том, чтобы сделать что-то конструктивное во время войны»
[850]
[Ibid.]
. Он рисовал себя в образе благородного гуманиста, который лишь пошел на сотрудничество с правящей политической силой ради достижения своих высоких целей.
Но следователей это не убедило. Улики против него – письма и документы – были компрометирующими: одна хуже другой. В лучшем случае он выглядел аморальным дельцом, наживавшимся на росте нацистского режима, в худшем – военным преступником. И все же он не забывал своих именитых друзей. Была обнаружена телеграмма, адресованная «ЕКВ герцогу и герцогине Виндзорским, Бирма, Багамы». В ней говорилось: «Шлем вам наши самые теплые пожелания и нашу любовь. Разлука мучительна и со временем лишь усугубляется». И подпись, подчеркнуто неформальная: «Шарль, Дом итальянцев, Алжир». Это шло вразрез с заявлением самого Бедо в апреле 1941 года, будто, хотя немецкие власти и просили его выведать у герцога Виндзорского, не согласится ли тот стать королем Англии в случае победы Германии, он отказался, поскольку больше не состоял в близких отношениях с Эдуардом.
Правда это была или нет, но в мае 1941 года в руки МИ-5 попало письмо, бросавшее тень подозрения на продолжавшиеся отношения между Бедо и Виндзорами. Оно было отправлено мадам Бедо герцогине Виндзорской и гласило с загадочной недосказанностью: «Вы помните тот разговор, что был у Шарля с… в библиотеке в… весной 37-го? Мы ведь продолжили эту тему в тот же вечер в… и много раз после этого в нашем… возвращались к ней? Так вот, этот вопрос сегодня очень важен для определенных держав. Нас всерьез спросили о такой возможности, и мы, по-прежнему веря, что и вы, и… все того же мнения, можем дать абсолютную гарантию, что это не только возможно, но на это можно рассчитывать. Мы правы? Я знаю, вы понимаете. Полагаю, это было самое важное, о чем мы когда-либо говорили. Постарайтесь передать мне ответ сюда»
[851]
[. ‘C’ (Sir David Petrie) documents. Royal Archives. RA/042A/298.]
.
Не нужно было обладать богатым воображением, чтобы догадаться, что это было за «самое важное, о чем [они] когда-либо говорили», особенно с учетом отсылки к «определенным державам». И все же туманность изложения мадам Бедо не позволяла прямо обвинить Эдуарда и Уоллис в государственной измене. Как заметил по этому поводу Александр Кадоган: «Этот абзац, безусловно, допускает самые мрачные толкования. Но добиться обвинительного приговора на его основании было бы трудно»
[852]
[Alexander Cadogan to ‘C’. 5 May 1941. Royal Archives. RA/042A/297.]
.