Страница 114 из 135
[Де Мариньи написал мемуары о своем участии в этом процессе под названием «Больше дьявол, чем святой» (More Devil than Saint), которые в одной из рецензий того времени были охарактеризованы как «чопорная до лицемерия автобиография денди… автопортрет пропойцы, живущего лишь чужими ценностями». – Прим. автора.]
.
Убийство Оукса так и осталось нераскрытым. Оно по сей день не дает покоя исследователям и любителям загадок, а на полках книжных магазинов регулярно появляются тру-крайм бестселлеры с такими названиями, как «Убитый Мидас» (Murdered Midas) и «Змей в Эдеме» (A Serpent in Eden)
[840]
[Это событие также стало одним из центральных в великолепном романе Уильяма Бойда «Всякое человеческое сердце» (Any Human Heart). – Прим. автора.]
. Но кто бы ни был виновен, репутации герцога это не помогло. Как заметил его биограф Филип Зиглер, обычно снисходительный к своему герою, «герцог выставил себя дураком… но были и те, кто предполагал – и до сих пор предполагает, – что он совершил нечто куда худшее». Эти предположения включали и версию о сговоре Эдуарда и Оукса с мафией, и о том, что убийство было бандитской разборкой, и что перепуганный губернатор пытался добиться осуждения невинного, чтобы не стать жертвой самому. Но все эти теории – чистой воды фантазия. Легче всего согласиться с вердиктом Зиглера, что Эдуарда «можно по справедливости обвинить в поспешности, недальновидности и в том, что он позволил своей личной неприязни к де Мариньи подорвать ту абсолютную беспристрастность, которую он был обязан сохранять»
[841]
[Ibid. P. 483.]
. В очередной раз он оказался не на высоте, и мелочность и ничтожность его натуры вновь одержали верх.
Конец 1943 года стал для губернатора мрачным временем растущей изоляции. Ему пришлось подписать приказ о внесении Веннер-Грена в черный список, что означало передачу его багамских активов американскому правительству, а затем – провести пресс-конференцию, на которой он был вынужден скрепя сердце одобрить эти действия. Не принесло ему радости и пребывание в Соединенных Штатах. Галифакс жаловался Стэнли на «слишком долгое» пребывание Виндзоров в Америке, замечая: «Не уверен, что ему полезно и дальше посещать эту страну». Ссылаясь на свои «определенные опасения» по поводу герцога и герцогини («Его манеры всегда безупречны, но до меня доходили слухи, что ее – не всегда»), он подтвердил свою убежденность в том, что губернатор метит на его посольский пост. «У меня нет ни малейших сомнений, что они оба вынашивают планы со временем занять это посольство».
И хотя он тут же оговорился: «Лично я не думаю, что это была бы блестящая идея», – Галифакс допускал, что «такое назначение и впрямь могло бы оказаться весьма хорошо принято американцами». И в этом он видел опасность, особенно с учетом того, что «в некоторых кругах американцы чуть ли не рассматривают нынешнего короля и королеву как временных регентов при несправедливо обиженном законном правителе». Он осознавал, как трудно будет противостоять любому организованному проэдуардовскому движению. «Эта страна такова, какова она есть: знакомство с ним и с ней, скорее всего, породит симпатию, а от симпатии до мысли, что с ним обошлись несправедливо, а значит, и до некоторого негодования в адрес тех, кто с ним так обошелся, – один шаг».
Поэтому Галифакс и спрашивал Стэнли, нельзя ли вновь перевести герцога и герцогиню куда-нибудь подальше. «Мораль сей басни, на мой взгляд… такова: нужно заставить премьер-министра перевести его с Багам или из любого другого места, находящегося в пределах легкой досягаемости от этой страны. Вы знаете все трудности этого лучше меня, и я могу себе представить, что они огромны. Я могу судить лишь со своей колокольни и пишу Вам так откровенно, надеясь, что не преувеличиваю своих опасений, но инстинкт подсказывает мне, что Вам следует об этом знать»
[842]
[Halifax to Stanley. 22 November 1943. Halifax Papers. HALIFAX A4/410/4/18.]
.
Стэнли, однако, возражал, опасаясь, что такое назначение может обернуться политической катастрофой. «Проблема в том, что в любой крупной колонии – а он, разумеется, не согласится ни на какую, кроме самой крупной, – губернатору придется ввязываться в политическую борьбу, зачастую чрезвычайно ожесточенную и грязную. Я не думаю, во-первых, что брату короля подобает быть втянутым в подобные распри, а во-вторых, сомневаюсь, что человек с его подготовкой сможет выдержать все перипетии беспощадной политической войны»
[843]
[Stanley to Halifax. 1 December 1943. Halifax Papers. HALIFAX A4/410/4/18.]
. Эта неловкая ситуация, как признал Галифакс, была неразрешимой. «Будь я на Вашем месте, я бы чувствовал то же самое, – отвечал он Стэнли, – но, находясь здесь, я, естественно, взываю о помощи, даже понимая, что оказать мне ее почти невозможно!»
[844]
[Halifax to Stanley. 16 December 1943. Halifax Papers. HALIFAX A4/410/4/18.]
Герцог и герцогиня должны были оставаться там, куда их сослали. Но их неудобства меркли в сравнении с участью, постигшей их старого друга.
Шарль Бедо, промышленник-миллионер, некогда принимавший Эдуарда и Уоллис на их свадьбе в 1937 году, с начала года находился под американским арестом в Алжире в ожидании экстрадиции в Соединенные Штаты. Время от времени высказывались предположения, будто он невиновен в предъявленных ему обвинениях и пал жертвой антифранцузских настроений. Увы, недавно рассекреченные файлы МИ-5 подтвердили, что связи и контакты Бедо с нацистским режимом были вполне реальны, а умение герцога Виндзорского окружать себя сомнительными личностями оставалось неизменным.
Когда в 1940 году офицер немецкой военно-морской разведки Эрих Пфайффер встретился с Бедо в Париже, чтобы обсудить, чем промышленник мог бы быть полезен рейху, он описал его как «человека значительного, но до крайности эксцентричного, который видит идеи в своей голове уже воплощенными в жизнь»
[845]
[National Archives. KV 2/4412.]
. Годом ранее Бедо уже встречался с Риббентропом в Германии, но та встреча прошла не слишком гладко. Один из соратников Риббентропа был вынужден в сердцах спросить: «Господин Бедо, так вы инженер, экономист или просто дурак?»
Пфайффер, однако, был впечатлен куда больше. Они обсуждали способы разработки иранских нефтяных месторождений, и Бедо попросил немецкое гражданство в обмен на содействие, мотивируя это тем, что не желает быть повешенным как шпион. Пфайффер отмечал, что «он питал большие надежды на чин генерала немецкой армии и намеревался десантироваться в Иран в полном генеральском облачении, вплоть до брюк с широкими красными лампасами»
[846]
[Ibid.]
.