Страница 11 из 135
с чувством незавершенного дела. Менее двух недель прошло между проповедью Бланта и отречением, и бо́льшая часть этого времени была поглощена политическими интригами и конституционными спорами. Пока группа измученных людей, включая будущего короля, пыталась осознать перспективы неожиданного царствования, сам Эдуард оставался спокоен, в отличие от многих своих подчиненных. Впрочем, даже его безмятежное состояние было нарушено двумя заботами: вопросом о признании для Уоллис и необходимостью гарантировать им обоим соответствующее материальное обеспечение.
Поэтому 17 января 1937 года герцог написал своему брату: «Декабрьские события – уже история, и нам с тобой остается лишь смотреть в будущее – у тебя твоя жизнь Короля, и ты знаешь, как усердно я старался сделать твое восшествие на престол как можно более легким – и я на протяжении всего твоего правления (которое, надеюсь, будет долгим и великим) и до конца своей жизни буду делать все, что в моих силах, дабы помогать и поддерживать тебя наилучшим образом», и предположил: «впервые в жизни я буду очень счастлив».
Но тучи уже сгущались, пусть даже Эдуард и спешил заверить брата, что «Уоллис и [он] не совершили никакого преступления». Он настаивал: «Лишь ты один можешь развеять кривотолки и опровергнуть слухи, будто вы с Мамой нас не одобряете и что всякий, кто останется нашим другом, получит черную метку в твоей “книге”, или от “нового режима”, как они его величают!» В его словах горькая житейская мудрость («Ты ведь знаешь, сколь очаровательны и милосердны люди, и сомневаюсь, что до тебя доходило, как эти сплетни распускаются направо и налево. Но поверь мне, Берти, это так, и это ранит до чертиков») смешивалась с отчаянной мольбой: «Многие сейчас нас травят, и ты можешь положить этому конец – прошу, сделай это скорее, ради нас, нашего счастья и нашего будущего – ты можешь, и ты должен это сделать»
[35]
[Duke of Windsor to George VI. 17 January 1937. Royal Archives. RA/GVI/PRIV/01/02/04.]
.
Разлад между братьями быстро усугублялся. По воспоминаниям Монктона, «возникли определенные сложности, которые требовалось уладить между королем и его братом, сильно докучавшим ему по телефону, и мне было велено поехать и убедить его прекратить это»
[36]
[Dep Monckton Trustees 15.]
. Тем временем король готовился к коронации, а за его спиной ползли слухи, будто он страдает эпилептическими припадками и неспособен нести бремя короны. Хардинг позже писал о нем: «его никак не готовили к задаче, что легла на его плечи… его здоровье, вкупе с дефектом речи, создавало для него серьезные физические препятствия»
[37]
[. Hardinge. P. 187.]
.
На фоне своего яркого старшего брата, да и младших – герцогов Кентского и Глостерского – он заметно проигрывал. Пусть бульварные журналы вроде Cavalcade
[38]
[«Кавалькад» (англ.). – британский еженедельный новостной журнал, издававшийся с 1936 по 1950 год. Был известен своим сатирическим тоном и публикацией политических и светских сплетен.]
и писали об «обмороках», его реальные проблемы были куда серьезнее: хроническое заикание превращало любое публичное выступление в пытку, а само бремя власти, к которому он был так разительно не готов, делало его глубоко несчастным. Жена Хардинга, Хелен, называла его «совершенно неамбициозным» и утверждала, что «он и его жена были в ужасе от положения, в котором очутились»
[39]
[Ibid. P. 185.]
. Вдобавок ко всему, его изводили беспрестанные денежные требования старшего брата. И словно этого было мало, недавняя интрижка герцога Кентского с моделью Паулой Джеллибранд («следующая миссис Симпсон?») стала той самой гнилой вишенкой на черством торте.
В свете он неизменно держался в тени своей супруги, в которой очарование сочеталось с тонким чутьем, позволявшим ей безошибочно угадывать, когда мужу становилось не по себе. Она писала светской львице – и теще Хардинга – виконтессе Мильнер во время кризиса отречения: «Мы можем лишь молиться и надеяться, что нам обоим хватит здоровья и силы воли, чтобы исполнить наш долг перед этой дорогой страной,
что бы
ни случилось»
[40]
[Queen Elizabeth to Viscountess Milner. 7 December 1936. Hardinge Papers. U2117 (Acc 2349/94).]
. И вот судьба, которой так страшился ее муж, настигла их. Но она была преисполнена решимости сделать все, чтобы они справились.
Гарольд Николсон, обедавший с королевской четой 17 марта, был покорен ее самообладанием. В своем дневнике он писал: «На ее лице играла легкая улыбка, в которой читалось, с каким удовольствием она провела бы этот вечер, если бы не тот факт, что она – королева Англии». Восхищаясь ее «обаянием и достоинством», он невольно проводил параллель с Уоллис, и возникшая в воображении картина была неутешительной: «Не могу отделаться от мысли, какой бы хаос устроила бедная миссис Симпсон на подобном приеме… этот вечер лучше всего показал, насколько немыслимым был бы тот брак»
[41]
[17 March 1937, in Nicolson.]
.
Взойдя на престол в декабре 1936 года, Георг помышлял о сохранении устоев, а не о революционных переменах. Однако он вступал в свои права в тревожное время, и, как позже писал Хардинг, сами декорации были мрачными: «сцена, на которую ступил король Георг… не была счастливой… международная обстановка с каждым днем становилась все более опасной, поскольку немецкий и итальянский диктаторы продолжали свой жестокий и агрессивный курс»
[42]
[. Hardinge. P. 188.]
. Свое первое королевское дело он совершил не во дворце, а в доме Уолтера Монктона на Пикадилли, посвятив его в рыцари и неловко заметив: «Ну, Уолтер, не слишком ловко у нас вышло, но ведь мы оба делали это впервые»
[43]
[. Larman. P. 282.]
. Этим жестом он сразу дал понять Монктону, который согласился остаться его генеральным прокурором, что возлагает на него тройную ношу: советника, друга и, что самое важное, посредника в отношениях с герцогом Виндзорским.
Эта сложная роль тут же поставила адвоката в крайне щекотливое положение. Вскоре после назначения он писал королю, не скрывая своих трудностей: «Меня утешает, что Вы понимаете всю деликатность моего положения: с одной стороны, совершенно невозможно и с волками жить, и с овцами дружить, но с другой стороны, я всегда был тверд в намерении заслужить доверие и Ваше, и Вашего брата, и попытаться стать тем “звеном”, как вчера выразилась королева, которое сохранит вашу дружбу. Я уверен, что это звено имеет огромное значение как для общества, так и для нас лично»
[44]
[Monckton to George VI. 10 April 1937. Royal Archives. RA CO42A/037.]