Страница 100 из 135
[Групповой капитан (англ. Group Captain) – звание в Королевских военно-воздушных силах (RAF), эквивалентное званию полковника в сухопутных войсках или капитана 1-го ранга в военно-морском флоте.]
. Его прочили на пост генерал-губернатора Австралии, но война смешала все карты. И хотя поначалу, в конце 1939 года, его, по старой флотской памяти, назначили контр-адмиралом, его страсть к небу и опыт взяли свое: в апреле 1940-го он вернулся в ВВС. К июлю 1941 года он уже занимал старшую не боевую должность коммодора авиации. Среди починенных он пользовался огромной популярностью, ведь в молодости он свободно вращался в самых разных кругах. Как он сам заметил одному из друзей: «В какие же времена мы живем, и какие перемены!»
[736]
[. Watson. P. 169.]
За новые обязанности он взялся с головой. Если в годы плейбойства он с таким же пылом отдавался наркотикам и сексуальным авантюрам, то теперь он нашел новое, куда более достойное призвание в служении своей стране. Он принимал пилотов и их экипажи в своем загородном имении Коппинс, наслаждался летным братством и считал своим долгом присутствовать на инструктажах перед боевыми вылетами, чтобы поднять боевой дух, а после часто ждал на аэродроме их возвращения. К июлю 1941 года, когда он совершил турне по Америке, стало ясно, что война пошла на пользу самому необузданному из братьев. Теперь в нем видели человека, способного стать опорой послевоенного общества. Быть может, именно ему было суждено стать мостом между богемным миром Кауардов и Блантов и консервативным истеблишментом короны и политики.
Увы, этим надеждам не суждено было сбыться. Мало того что при дворе уже роптали, будто Кент привлекает к себе слишком много внимания, – Хардинг жаловался личному секретарю герцога, Джеку Лоутеру, что король «весьма недоволен» тем, что тот совершает «частые визиты в промышленные центры, на верфи и так далее, которые, по-видимому, имеют лишь самое отдаленное отношение к ВВС»
[737]
[Alec Hardinge to Jack Lowther. 14 March 1941. Royal Archives. RA GDKH/ENGT/A40.]
, – так еще и его беззаветная преданность стране обернулась против него
[738]
[Впрочем, антипатия была взаимной. В январе 1942 года Кент гневно заметил Ченнону, что король и королева «неумелы, неэффективны и несведущи, и не имеют никакого влияния ни в Уайтхолле, ни в Вестминстере, ни где бы то ни было еще». – Прим. автора.]
. В сентябре 1941 года Кент триумфально вернулся из Соединенных Штатов, заметив: «Какая мрачная мысль – возвращаться в долгую, темную зиму бомбежек. Молю Бога, чтобы она была для нас последней»
[739]
[Duke of Kent to Betty Lawson-Johnston. 9 September 1941 // Cadbury. P. 238.]
. Его слова оказались куда более пророческими, чем он мог вообразить. Менее чем через год он был мертв.
По злой иронии судьбы, несмотря на все усилия уберечь королевскую семью от опасностей войны, герцог Кентский стал первым членом правящего дома, погибшим на действительной службе почти за 500 лет – со времен Якова IV, короля Шотландии, павшего в битве при Флоддене в 1513 году. Обстоятельства его гибели породили целый шквал версий: от трагической, но непредвиденной случайности до тщательно спланированного заговора то ли немецких, то ли британских спецслужб. Общепринятой считается первая версия, а более причудливые слухи, роящиеся вокруг второй, высмеиваются как беспочвенные и истерические. На сегодняшний день не существует ни одного веского доказательства в пользу теории убийства герцога Кентского.
И все же есть один прецедент, который заставил бы даже самого благодушного скептика по-новому взглянуть на обстоятельства его смерти. В июле 1936 года некий Джордж Макмагон пытался убить Эдуарда VIII, но был схвачен, не успев довести свой замысел до конца. Макмагона выставили фантазером и искателем дешевой славы, который никогда и не помышлял о реальном покушении, и эта версия на десятилетия вошла в учебники истории. Однако после рассекречивания документов из архивов МИ-5 и сенсационной находки ранее неизвестных мемуаров Макмагона «Он был моим королем» (He Was My King) в бумагах Уолтера Монктона в Оксфорде, начала проступать весьма неприятная, если не сказать крамольная, правда. МИ-5 либо намеренно закрыла глаза на готовящееся покушение, либо, что еще хуже, была его активной соучастницей
[740]
[Полный отчет о действиях Макмагона и их последствиях см. в третьей главе книги «Кризис короны». – Прим. автора.]
.
И если Эдуард VIII мог стать мишенью для спецслужб из-за того, что его связь с Уоллис Симпсон считалась национальным позором, а дружба с нацистами вроде фон Риббентропа – угрозой безопасности страны, то герцог Кентский воплощал эти риски в десятикратном размере. И пусть к 1942 году он, казалось бы, был примерным семьянином и патриотом, звездой кинохроники и газетных репортажей о воздушной войне, над ним по-прежнему висели две угрозы. Во-первых, некоторые из его былых конфидентов могли в любой момент заговорить, и их рассказы об опасных связях герцога были бы куда губительнее, пока он был жив. А во-вторых, ходили упорные слухи, будто он разделял со своим старшим братом то, что было губительно для его страны: симпатию к нации, с которой велась война.
Отношение Кента к Эдуарду было исполнено противоречий. В юности они были очень близки, и во время отречения Кент сочувствовал брату больше, чем кто-либо другой, – во многом потому, что ему нравилась Уоллис: она, быть может, напоминала ему Кики Престон. И все же он до последнего пытался отговорить старшего брата от рокового шага, понимая, какой удар это нанесет герцогу Йоркскому. В сам день отречения он был в отчаянии и кричал: «Это невозможно! Этого не может быть!»
[741]
[. Larman. P. 27.]
Он счел своим долгом первым из всей семьи навестить брата в его австрийском изгнании в феврале 1937-го и, без сомнения, приехал бы на его свадьбу, если бы получил на то разрешение. А в знак протеста против его отсутствия подаренная им шкатулка Фаберже была демонстративно возвращена.
Но к 1939 году обожание сменилось куда более трезвым взглядом. 22 сентября он говорил Бетти Лоусон-Джонстон, что, когда Эдуард встречался с королем, «весь разговор в Букингемском дворце свелся к его собственной персоне», и недвусмысленно дал понять, что больше не числит себя в сторонниках изгнанной четы. «И слава богу, что они уехали, – добавлял он, – потому что иметь его здесь – сплошная головная боль, и никогда не знаешь, что они выкинут в следующий раз… Интересно, вы их видели или, может, слышали какие-нибудь гадости о них…?»
[742]
[Duke of Kent to Betty-Lawson Johnston. 22 September 1939 // Cadbury. P. 107.]