Страница 49 из 75
Я поймал себя на том, что считаю выходы. Две двери и лифт, за портьерой ещё лестница, окна глухие. Привычка осталась от той жизни, где в зале на четыре сотни человек всегда найдётся один, которому станет плохо, и вопрос только в том, за сколько секунд ты до него дойдёшь.
Олеся с Валерией сели у края. Минут через десять Олеся показывала, как держать нож, чтобы лук не ел глаза, Валерия записывала в телефон, шевеля губами. Ещё через десять минут к ним подсела женщина из команды, вылетевшей на втором этапе.
Мы с Гольдманом отошли к окну. За всё время знакомства у нас с ним сложилось то, чему я так и не подобрал названия. Он приезжал, когда его не звали, с тем, что было нужно, и ни разу не выставил счёт. Люди так себя не ведут, если не собирают долги чем-нибудь помимо денег. Я понимал это с первого дня и продолжал брать, потому что каждый раз выбирал между его помощью и отсутствием всякой.
— Рассказывайте, — сказал я. — Зачем вам Сенклер и зачем я у вас дома вместе с ним.
— Вы всё поймёте на встрече, — он смотрел в стекло.
— Давид Маркович.
— Михаил Алексеевич, — он взял с подноса бокал. — Я вам не скажу. И это не игра в секреты, это расчёт. Мне нужна ваша реакция в тот момент, когда прозвучит то, что прозвучит. Настоящая. Если вы придёте подготовленным, вы и сыграете подготовленного, и он это увидит, потому что видит всё. Этот человек читает людей быстрее, чем вы читаете зверя.
— Я люблю приходить готовым, — ответил я.
— Знаю, — сказал он. — Поэтому и говорю вам заранее, что не скажу.
За нашими спинами кто-то уронил вилку, её тут же подняли.
— Что у вас с ним, кроме денег? — спросил Гольдман.
— А вот это уже мои карты, — сказал я. — Вы мне своих не раскрываете.
— Справедливо, — ответил он. — Но я же не говорю, что это навсегда.
— Я тоже.
— Вы, должно быть, знаете, как его называют, — он покрутил бокал в пальцах.
— Чингиз, — сказал я.
Этого ему хватило, я видел. Прозвище я услышал в первый же месяц, ещё до открытия, мне его назвали не для красоты. Человеку, который берёт дань со всех, кто оказался на его пути, и не трогает тех, кто платит, прозвище подобрали точное.
— Значит, вы понимаете меня достаточно, — кивнул Гольдман. — Больше я вам сегодня ничего не скажу.
— Я вам тоже, — ответил я.
— Значит, мы сошлись, — он поставил бокал на подоконник.
Договор, в котором ни одна сторона не знает, на что подписалась, меня устраивал, потому что второй вариант назывался четвергом без единого хода.
По тому, как он развернулся, стало ясно, что вечер он считает законченным и сейчас начнёт прощаться. Вот здесь я и остановился.
Просить я разучился. Гордость ни при чём, просто в той жизни просить было не у кого, там всё решала должность с выслугой и подпись в углу. Здесь за весь год я никого не попросил в открытую, включая тех, кто предлагал сам. Я одалживал у Сенклера, но это была сделка.
А сейчас у меня в стационаре лежал чужой зверь без бумаги о поступлении, в среду у него кончался карантин, и в четверг ко мне ехала женщина с тремя документами в папке.
— Давид Маркович, — сказал я. — У меня к вам просьба.
Гольдман повернулся обратно.
— Слушаю, — голос у него изменился.
— В четверг ко мне едет надзор. Внеплановая выездная. За ней стоит владелец зверя, которого я держу, жалобу он подал через юриста. А я собственно хочу расширить свою лицензию с пет-пункта до клиники.
Гольдман начал улыбаться где-то на середине этой фразы.
— Я уж думал, вы не попросите, — признался он.
— Я долго думал, — сказал я.
— Это я заметил, — он отпил из бокала. — Михаил Алексеевич, послушайте меня внимательно, потому что я скажу вещь, которую говорю редко. Мой долг вам приберегите для случая, который его стоит. Для настоящего. Проверяющая женщина из надзора, это не тот случай. Это даже не одолжение, а скорее телефонный звонок и десять минут моего времени.
Что-то во мне при этом встало на место. Я попросил человека о помощи, назвав вещи своими именами, и в ответ услышал, что это мелочь.
— Мне бы хватило и телефонного звонка, — сказал я.
— Вам не хватит, — он смотрел на отражение зала. — Когда? В четверг?
— В четверг, — повторил я.
— Отлично, — Гольдман допил и поставил бокал. — Значит, в четверг будет шоу.
— Какое шоу? — спросил я.
— Приличное, — сказал он. — Не вздумайте взять себе выходной на этот день.
— При всем желании не смог бы.
Я решил, что уточнять не буду. До четверга я успею придумать, чего именно ждать, а на большее меня всё равно не хватит.
— И одно условие, — добавил Гольдман. — В следующие выходные вы у меня как штык. Ничего не планируйте, дежурств, приёмов, и срочных вызовов. Подробности скажу позже.
— Вы же завтра улетаете. На три недели.
— Улетал, — сказал Гольдман. — После Сенклера обстоятельства поменялись.
Спорить я не стал.
— Хорошо, — сказал я.
— Мальчики! — позвала Валерия от стола. — Вы там до утра стоять будете?
Олеся помахала нам статуэткой. Прощались мы в холле, у лифта, и там же чуть не поссорились, я достал чек и предложил разделить.
— Нет, — отрезал Гольдман.
— Давид Маркович, это командный приз, — сказал я. — Нас четверо.
— Нас двое, и мы оба здесь ради вот этого, — он поднял статуэтку. — У меня дома стоит полка. Четвёртый год я хожу туда за первым местом, и сегодня оно у меня есть. Деньги забирайте.
— Деточка, — Валерия сказала это Олесе, глядя на меня, — вы посмотрите на них. Они сейчас будут пихать друг другу бумажку, как на свадьбе.
— Валерия Иосифовна, мы правда не можем, — сказала Олеся.
— Можете, — ответила Валерия. — Вы всё сделали, а мы просто постояли рядом, и порезали овощи.
— Вы соус варили, — попыталась возразить Олеся.
— Я варила соус, который мне велели уварить вдвое, и я до сих пор не понимаю, зачем вдвое, но он был прекрасен, — Валерия взяла её за плечи. — Забирайте деньги, и через неделю приезжайте ко мне готовить, и это не обсуждается.
Сопротивлялись мы недолго. Напор у них был семейный, наработанный и шёл с двух сторон сразу. Чек я сложил вдвое и убрал во внутренний карман.
Валерия расцеловала Олесю в обе щеки, а подумав, расцеловала и меня. Гольдман на это сказал, что вот теперь мы точно родственники.
Ночью мосты свободны и светофоры работают на нас, так что дорога от Гольдмана до нашей окраины занимает вдвое меньше, чем днём.