Страница 48 из 75
Глава 14
— Знакомы, — сказал я. — Давно.
— Давно, — подтвердил Сенклер. — Я слежу за вашими успехами, Михаил.
На этом он остановился. Откуда знакомы, он не уточнил. Каким именно образом человек в его положении следит за успехами человека в моём, он объяснять не стал. Он смотрел на меня столько, чтобы я понял, что продолжения при третьем не будет. Получается, мы играли в одну игру.
Про долг он не сказал, это стоило отдельного внимания. Значит, при Гольдмане ему эта тема была неудобна.
Рубашка на нём после четырёх этапов у плиты оставалась белой, руки я разглядел как следует, потому что он держал их перед собой. Ногти острижены под корень, без заусенцев, а на левой кисти поперёк идёт старый рубец от ожога.
Мозоль от ножа на среднем пальце правой. Такие руки бывают у тех, кто режет каждый день по многу лет, и у тех, кто считает деньги, а у него получалось и то и другое. При этом глаза работали отдельно от лица, лицо было приветливым.
— Я недоволен, — сказал Сенклер. — Восьмой сезон подряд я был уверен в собственных силах, и это единственный вечер, ради которого я снимаю пиджак. И вот я стою здесь, а тарелку, которую передавали по залу с одной вилкой, приготовил не я.
— Вы прекрасно готовите, — вставил Гольдман.
— Я знаю, что я прекрасно готовлю, Давид Маркович, — сказал он.
Зал за его спиной делал вид, что занят собой. У ближних столов разговоры стихли ещё тогда, когда он отошёл от своего места, и теперь человек тридцать стояли к нам вполоборота, держа на весу бокалы. Смотрели они мимо меня, на Сенклера, который с кем-то разговаривал, и по лицам выходило, что видят они такое нечасто.
— Речной Мохнач, — Сенклер повернулся ко мне. — Как вам удалось сделать мясо таким нежным?
Гольдман рядом со мной излучал дружелюбие с такой силой, что я посмотрел на него. За полтора месяца знакомства я не видел, чтобы он так широко улыбался даже при собственной жене.
— У меня он выходит верёвкой на вкус, — продолжал Сенклер. — Всегда. Я пробовал семь способов. Долгое томление, короткое, молоко, вино, отбивание, два маринада на ночь. Верёвка и всё тут. А ваш кусок был чуть ли не произведением кулинарного искусства.
Я открыл рот, чтобы ответить.
— А давайте вместе приготовим! — объявил Гольдман, и мы с Сенклером оба повернулись к нему. — У меня! На следующих выходных! — он развёл руками, и в этом жесте было столько радушия, что я сам едва не поверил. — Ричард, у меня дом, кухня на двенадцать человек, и я столько лет зову вас в гости. Михаил Алексеевич готовит, вы смотрите, я мешаю всем чем можно под руку. И все выдают секреты.
Я закрыл рот. Он играл грубо, в открытую, и меня в этой игре только что подняли с доски и не спрашивая переставили на другую клетку. Спорить при Сенклере означало показать ему, что мы с Гольдманом договорились не обо всём.
Сенклер помолчал, перевёл взгляд с Гольдмана на меня и на мне задержался дольше.
— Следующие выходные, — произнёс он.
— Отлично, — Гольдман хлопнул в ладоши. — Валерия составит меню.
— Меню составлю я сам, — Сенклер пошёл к своему столу.
Он не обернулся. По дороге с ним попытались заговорить трое, всем троим он кивнул, не останавливаясь. Мне оставалось смотреть ему в спину. Он согласился на чужой дом в чужие выходные, подумав ровно столько, чтобы согласие не вышло поспешным. Гольдмана он ни разу не назвал по имени, только по имени-отчеству, что в этом зале, где все друг другу Ричард и Давид, означало расстояние, которое держат нарочно.
— Он за семь сезонов ни разу ни к кому не подходил первым, — Валерия рядом наклонилась к Олесе, но её шёпот было слышно метров на пять. — Ни разу. К нему все сами подходят.
Мы с Гольдманом остались вдвоём на полшага позади, и я успел набрать воздуха, чтобы начать разговор, ради которого приехал.
Щёлкнул микрофон.
— Команды! — позвал ведущий. — Команды на середину зала, прошу вас!
— Потом, — сказал Гольдман. — Идёмте, а то у него терпение кончится и он объявит нас без нас.
Середину зала освободили от столов, приборы с потолка свели в одну точку. Экран на стене показывал крупную шестёрку, под этим светом мне стало неуютно, я привык держать лампу над столом сам.
Мне досталось второе место слева, оттуда открывался вид, которого из-за столов не бывает. Зал с середины распадался на кучки, стояли они не случайно, по три-четыре человека, лицом друг к другу, спиной к остальным, и границы между ними держались твёрже, чем между столами во время этапов. Гильдийцы стояли с Гильдийцами, а коллекционеры держались отдельным островом у окна. Женщина в зелёном была одна, к ней подходили.
Ведущий говорил долго и с явным удовольствием. Он вспомнил все семь сезонов, отдельно речного мохнача, посочувствовал судьям, а заодно и тем, кто в этом году остался у стен. Судьи по очереди пожали нам руки, и тот, который просил вилку, задержал мою руку и сказал, что готов повторить сказанное письменно.
— И, разумеется, приз! — продолжал ведущий. — Чек на пятьсот тысяч рублей, на предъявителя!
Зал зааплодировал.
Чек мне отдали в руки. Я посмотрел на него внимательнее, чем это выглядело со стороны, потому что чек на предъявителя означает, что его можно отдать кому угодно, и никто потом не спросит, кому именно.
Бумага была плотная, с водяным знаком по краю, сумма стояла прописью, выведенная от руки чернилами.
— И статуэтки победителям! Одна на пару! — сказал ведущий.
Статуэтки оказались тяжёлые. Бронзовый мохнач на деревянной подставке, зверь стоял на задних лапах и держал в передних что-то среднее между ложкой и веслом. Олеся взяла свою и оставила в руке, не зная, куда девать, потому что сумка висела у неё на плече и мешала. Валерия молча сняла с неё сумку и повесила себе.
У четвёртого стола Сенклер аплодировал без спешки, глядя мимо ведущего и мимо экрана.
— Банкет, господа! — объявил ведущий. — Прошу к столам, столы сдвигаем, сегодня мы едим то, что приготовили сами!
Есть то, что приготовили восемь команд, оказалось затеей на два часа. Столы сдвинули в две длинные линии, вино носили официанты в белом, и зал, который весь вечер работал, теперь отдыхал и шумел.
Ели без всякой системы. Тарелки шли по рукам, человек, проигравший полчаса назад, накладывал себе с блюда победителя и тут же обсуждал с соседом, что туда положили. Один из судей снял пиджак и доедал стоя.
Двое из вылетевших первыми спорили у окна на повышенных тонах, и предметом спора была не еда.