Страница 50 из 75
В такси Олеся не замолкала. Она пересказала мне вечер от начала до конца, хотя я весь вечер стоял рядом. Жюри у неё жевало салат и переглядывалось, а Валерия уронила ложку в соус. Тарелка уходила по рукам, а женщина в зелёном шла к нам через весь зал, и лицо у неё было отдельной историей. Статуэтку она держала на коленях и поворачивала то одним боком, то другим.
Я слушал и кивал в нужных местах, а думал при этом о другом. Четыре дня до четверга и три до среды, когда у Мшистого кончается карантин. Завтра вечером совет, на котором придётся выложить на стол всё, что есть по двери в конце коридора, и я до сих пор не решил, в каком порядке выкладывать.
— Миш, — начала она вдруг. — А давай деньги на машину отложим.
— Давай, — сказал я.
— Не все, конечно, — она повернула статуэтку. — Половину. Вторую на клинику, вам же оборудование надо.
Я посмотрел в окно на пустую набережную и посчитал.
— Давай так, — сказал я. — Мы эти деньги не откладываем. Я добавлю сколько надо, и мы покупаем сразу нормальную машину. Слишком старая, через полгода встанет где-нибудь на мосту. А на оборудование деньги заработаю ещё. Там их всегда будет не хватать.
— Ты серьёзно? — выдохнула она.
— Я серьёзно.
Она замолчала. Мы долго с ней говорили про машину словом «накопим», а сейчас в этой фразе впервые стояло слово «купим», мы оба услышали это одновременно. Потом она повернулась и поцеловала меня.
— За что? — спросил я.
— Это было лучшее свидание в моей жизни.
— Это был кулинарный поединок.
— Это было лучшее свидание в моей жизни, — повторила Олеся. — Я потрясающе провела время. Спасибо тебе.
— Не за что.
— Дома поблагодарю как следует, — лукаво произнесла она. — Если ты понимаешь о чем я.
Так лукаво, что таксист стал ещё внимательнее следить за дорогой
Уже через десять минут мы стояли на лестничной клетке перед нашей квартирой.
Дверь я открывал осторожно, потому что помнил, как она выглядела, когда я её закрывал. В прихожей был порядок, штора лежала на диване, сложенная вчетверо, углы к углам, аккуратнее, чем сложил бы я. Карниз был прислонён к стене в углу, за вешалкой, где он никому не мешал.
Белая горка штукатурки с пола исчезла, и на её месте осталось чистое пятно, вытертое чем-то влажным. На кухне в сушилке стояла вымытая миска.
По следам выходило, что работали они долго. На обоях у окна осталась полоса от когтей, идущая снизу вверх на высоту метра, рядом с ней вторая, короче и глубже. Пятно на полу вытирали тряпкой, которая висит на кране в ванной, а теперь висела на батарее, куда её, похоже, забросили с разбега.
Как они это делали, я представлял себе плохо. Результат был налицо, а процесс, судя по полосе на обоях, включал складывание шторы вчетверо силами зверя без рук. Посреди прихожей сидел Шторм и смотрел на нас с видом исполнителя, который ждёт, когда его заметят.
— Я собирался запереть их всех на кухне до утра, — сказал я. — В воспитательных целях.
— А теперь? — спросила Олеся, снимая туфли.
— А теперь вроде и не за что.
— Ну во-о-о-от, — протянула Олеся. — Значит моя благодарность тебе откладывается.
Со шкафа послышалось движение.
— О, — произнёс Феликс.
Я поднял голову, комендант сидел на своём месте, свесив одну лапу, и смотрел на нас с интересом натуралиста. За сутки в чужой квартире он успел выбрать себе точку, с которой просматривается прихожая с коридором и кусок кухни. Я бы выбрал ту же.
— Так вы желаете перейти к спариванию, — объявил он. Комендант всё понял.
— Феликс, — Олеся застыла с туфлей в руке.
— Не будем мешать, — он снялся со шкафа. — Отходим, товарищи!
— Феликс, никто никуда не отходит, — сказал я.
— Мы провинились, — он приземлился на спинку стула. — Провинность искупается трудом и своевременным отходом. Паскаль!
Из-под вешалки выполз Паскаль, всем своим видом показывая, что его подняли с места, где ему было хорошо.
— Чего? — спросил он.
— Отход на кухню, — Феликс смотрел на Шторма. — Забираем личный состав.
Личный состав сидел посреди прихожей и никуда отходить не собирался. Феликс зашёл справа и погнал его крылом, Паскаль зашёл слева и подталкивал носом, они вдвоем довели вольтового леопарда до кухонной двери за четыре приёма, с двумя остановками. Шторм не сопротивлялся. Он шёл боком, оборачивался на нас через раз, и по коридору за ним тянулись короткие искры.
— Спокойной ночи, — пожелал Феликс уже из дверей.
Кухонная дверь закрылась, и с той стороны щёлкнул выключатель. Олеся поставила статуэтку на полку, рядом с коробкой ключей, и повернулась ко мне.
— Ну всё. Теперь ты мой.
Утром такси было другое, с другим водителем, и ехал он хуже.
Две переноски стояли на сиденье рядом со мной, сетками в мою сторону. В левой сидел Феликс, в правой Паскаль, и до сих пор мне не сказали ни слова.
Дорога в воскресенье пустая, водитель этим пользовался, он ехал по левой, перестраиваясь без поворотника, и поздно тормозил, так что на каждом торможении переноски съезжали вперёд на полпальца, а я их придерживал ладонью. Машина прошла первую кочку, сетка в левой переноске дрогнула.
Тишина.
На повороте нас качнуло, водитель добавил газу перед лежачим полицейским, вместо того чтобы сбросить. Вторая кочка вышла основательнее первой.
Тишина.
Я посмотрел на переноски.
В правой Паскаль держался за пластиковую решётку всеми четырьмя лапами и смотрел прямо перед собой, цвет на нём стоял ровный, серый, под обивку сиденья.
Но он держался.
— Кого везём? — водитель глянул в зеркало.
— Сову и хамелеона. На работу.
Водитель подумал.
— А, — сказал он.
Больше он ничего не спросил, дальше мы ехали в полной тишине, не считая радио. У клиники я выставил обе переноски на плитку и присел рядом с ними на корточки.
— Знаете, — сказал я, — это был лучший переезд в моей жизни.
— Принято, — отозвался Феликс из-за сетки.
В воскресном холле были все, кроме Смолиной, у неё выходной. Люба, стоя за стойкой с трубкой у плеча, вписывала кого-то на после обеда и одновременно показывала мне свободной рукой, что чайник горячий.
Денисов раскладывал распечатки по стойке.