Страница 42 из 75
Народу было много, половина в фартуках, половина в вечернем, все они уже говорили друг с другом, а поверх всего я поймал запах разогретого масла, который в таком помещении означает, что готовить начнут очень скоро.
Что? Здесь? Происходит?
— Это кухня, — Олеся остановилась в дверях.
— Это восемь кухонь, — уточнил я.
Из дверей я увидел ближний ряд.
Мужчина у второго стола раскладывал ножи левой, а солонку взял правой, и правая была обмотана под манжетой чем-то телесного цвета от запястья до середины ладони.
Эфирный ожог, полученный не сегодня и не на кухне, такие остаются после плохого контакта с чужим Ядром через дешёвый контур. Женщина рядом с ним всё время пила воду, короткими глотками, с большим старанием. С таким обычно пьют люди, которым это назначил врач. У третьего стола стояли двое с браслетами платиновой серии, каждый ценой в половину моего эфирографа, оба носили их на правой руке. Правша так браслет не надевает, если только не сканирует им зверей каждый день и не привык освобождать рабочую руку.
Люди в вечернем читались проще, там хватало обуви и того, как человек держит бокал. Больше половины этого зала кормилось со зверей, и читалось это без единого слова с их стороны. Стоять в дверях мне стало заметно интереснее.
Гольдман нашёл нас сам. Он шёл через зал в фартуке поверх рубашки, завязанном спереди на бант, и издалека поднял руку.
Рядом с ним, чуть отстав, шла круглая женщина на голову ниже, с уложенными волосами. Она подошла и встала рядом с мужем.
— Михаил Алексеевич, — сказал Гольдман. — Я уже начал поглядывать на дверь с подозрением.
— Мы выехали с запасом, — ответил я и повернулся к женщине. — Михаил. А это Олеся.
— Валерия Иосифовна, моя жена, — представил её Гольдман. — Двадцать лет и три месяца вместе.
— Он всё время так. Не перестаёт считать время, проведённое со мной в браке, — сообщила Валерия и взяла Олесю за обе руки. — Олеся. Господи, какая вы худенькая.
— Я не худенькая, — растерялась Олеся. — Я на ногах много времени провожу.
— Вот именно, — мягко улыбнулась Валерия. Сразу стало понятно, что она доброй души человек
— Михаил Алексеевич, вы в нашей команде, — продолжил Гольдман. — Мы сегодня побеждаем.
— Давид Маркович, — сказал я. — Я пока не очень понимаю, где я нахожусь.
— Вы на кулинарном поединке, — объявил он тоном, каким объявляют результат. — Восемь команд, по четыре человека. Двое мужчин, две женщины, это условие. Четыре этапа, после первых двух половина уходит. Судят трое. Побеждает один стол.
Да уж, неожиданнее места для встречи придумать просто сложно.
И вот тут в моей голове встало на место то, что висело с самого его звонка. «Чистым, свежим и с парой…» Он не темнил ни секунды, он просто продиктовал требования к участнику, а я половину дороги искал в этих словах второе дно.
Только вот зачем ему понадобился именно я на этом поединке?
— Ну, шансы есть, — я кивнул на Олесю. — Она у нас повар.
— Да я балуюсь только, — смутилась Олеся.
— Давид, — Валерия повернулась к ней всем корпусом. — У нас в команде повар.
— Я слышал, — загорелись глаза у Гольдмана.
— Ты не слышал, ты слушал. У нас четвёртый год Давид у плиты, а я у него на подхвате, и мы четвёртый год вылетаем на втором этапе, — она снова взяла Олесю за руку. — Деточка, командуйте нами. Я вас умоляю. Я всё сделаю, что скажете. Так хочу победить
Олеся оглянулась на меня, перевела взгляд на Валерию, смущение с неё сошло, если не всё, то большая часть.
В этот момент Гольдман смотрел на меня торжествующе. И что-то мне подсказывало, что он не просто так позвал меня с Олесей.
В дальнем конце зала щёлкнул микрофон, и по помещению пошёл голос, поставленный лет сорок назад и с тех пор не потерявший ни децибела.
— Уважаемые гости! Команды приглашаются к столам. Прошу вас, господа, прошу, время пошло не у меня, время пошло у вас.
Я повернулся к Гольдману, чтобы сказать хоть слово о деле.
Он уже шёл к шестому столу и на ходу махнул мне рукой. Когда я подошёл, он положил передо мной доску и рядом с ней нож.
— Держите, — сказал Давид Маркович. — Вы хирург, вам будет привычно.
Ладно, вопросы подождут.
В холле горела одна лампа над стойкой, остальные Саня выключил, потому что так было велено и потому что при полном свете в стекле не видно двора.
Журнал дежурства лежал перед ним открытый на чистой странице. Сверху он вывел число, дважды его подчеркнув, и с тех пор ничего не добавил. Записывать было нечего, а выдумывать он не стал. Нюша спала в проходе, на том же месте, где простояла с полудня. Пуховик лежал на пледе у входа и в сторону Сани не смотрел, хотя уши держал развёрнутыми к двери.
В замке повернулся ключ.
Саня встал и уже на ногах сообразил, что у того, кто пришёл с улицы в такой час, ключа быть не может. Дверь открылась, и вошла Ксюша с пакетом.
— Это я, — сказала она.
— Вижу, что ты. Ты чего?
— Чай принесла. И бутерброды, — она поставила пакет на стойку и стала раскладывать, не глядя на него. — Хочу составить тебе компанию.
Саня открыл рот, чтобы сказать что-нибудь про то, что дежурство не праздник и что вообще-то он тут по графику.
— Ну садись, — буркнул он.
Они сели за стойку, Ксюша разлила чай из термоса по двум чашкам. Свою она обхватила ладонями и посмотрела на тёмное окно.
В проходе завозилось, и Нюша поднялась. Она постояла, соображая, куда идти, и пошла к стойке, цокая по плитке.
— Мне не спится, — объявила она.
— Тебе спится, — возразил Саня. — Ты храпела.
— Свиньи не храпят. Свиньи дышат.
Она села напротив них и выставила передние ноги.
— Я хочу заметить, — продолжила Нюша, — что вечером мне поставили тарелку на стол. Это было правильно. А днём миску поставили на пол. Я не жалуюсь, я фиксирую.
— Зафиксировала? — спросила Ксюша.
— Да.
— Тогда иди спать.
Свинка фыркнула и осталась, но уснула у ножки стойки, привалившись боком, и во сне у неё дёргалось ухо.
Ксюша взяла бутерброд и стала есть, отламывая по кусочку. Пуховик за всё это время ни разу не поднялся, но глаза держал открытыми. С того момента, когда погасили верхний свет, он лежал мордой к двери и слушал двор, хвост у него коротко подрагивал, через раз.
— Я всё думаю про Феликса, — сказала Ксюша. — Они там одни.
— Не одни, там ещё этот, с ушами.
— Вот именно, что с ушами. Феликса он не знает совсем, Паскаль тоже. Они для него чужие. Кто знает, что может произойти.