Страница 43 из 75
— Феликс кого хочешь построит, — хмыкнул Саня. — Он и меня построил, а я в несколько раз его больше. А Паскаль найдёт лампу и уснёт под ней до утра. Он всегда так делает.
— Я не про это.
Она поставила чашку.
— Он на руки только мне даётся, — сказала Ксюша. — Больше никому. Даже Михаилу Алексеевичу не даётся, он ему на плечо садится, а на руки нет. А там его взять на руки некому.
Саня помолчал и положил ей руку на плечо. Днём, при юристе, он сделал то же самое, и тогда она только дёрнулась. Сейчас она руку не сняла.
В стеклянную дверь стукнуло.
Негромкий, глухой стук шёл снизу, от порога. Ксюша вздрогнула и вцепилась Сане в рукав обеими руками.
— Сейчас посмотрю, — голос у него вышел ниже обычного. Он встал и, отцепив её пальцы от рукава, пошёл к двери.
За стеклом на уровне глаз никого не было. Двор стоял пустой, только у арки светил фонарь, и плитка перед крыльцом была сухая.
Нюша подняла голову и повела пятачком, а Пуховик сошёл с пледа. Он обошёл Саню слева и встал у двери первым, и хвост у него ходил медленно из стороны в сторону.
Стук повторился.
Саня положил руку на замок.
Первым этапом шла закуска. Продукты выдали общим набором на все восемь столов, в одинаковых ящиках. Разбирали их так, будто внутри лежали фишки на кону. Времени дали немного, сколько именно, я не слушал, потому что в тот момент выяснилось, что командует у нас Олеся.
Она заглянула в ящик и стала раздавать.
— Перец в духовку, целиком, кожу снимем потом. Давид Маркович, это вы. Валерия Иосифовна, хлеб на сковороду, тонко, и чеснок по горячему, не по холодному. Миш, брынза. Кубиками, ровно, не крошить.
Её все послушались, включая Гольдмана. Я взял нож.
Брынза режется легко, если её держать в холоде и вести лезвие без нажима, а нажимать начинают те, кто торопится. Я не торопился. Кубики выходили одинаковые, ряд к ряду, и укладывались в миску ровным слоем, это меня злило отдельно.
Сюда я ехал за разговором, ради которого мы с Олесей бросили разгромленную квартиру, и этот разговор до сих пор не начался. Гольдман стоял в трёх шагах от меня у духовки и переворачивал перцы щипцами, а на языке у меня лежало всё, что я собирался ему сказать.
Давид Маркович тем временем обжёг палец и, сунув его в рот, получил от жены полотенцем по руке.
Салат собрали за секунду до команды. Перец очистили от кожи тёплым и выложили сверху с брынзой, а чеснок ушёл в масло. Хлеб встал по краю тарелки, Олеся провела над ней рукой и, поправив один ломоть, отступила.
— Стоп! — скомандовал ведущий. — Господа, руки убрали. Ножи на доски.
По залу прошёл общий выдох, а у соседнего стола кто-то сел прямо на пол. Судьи медленно пошли от первого стола, игры на публику я в этом не увидел, они ели по-настоящему, по половине ложки, и, отложив приборы, говорили между собой. До нас им оставалось три стола.
Олеся и Валерия стояли у края и не дышали. Мы с Гольдманом оказались на другом конце, спиной к залу, и у нас была минута.
— Давид Маркович, — сказал я. — Вы позвали меня не для того, чтобы я резал брынзу ровными кубиками.
— А что, не понравилось? — спросил он.
— Понравилось, — честно ответил я. — Кубики получились отличные. Я хотел бы знать, для чего меня используют.
— Знал что вы догадаетесь, — он усмехнулся уголком рта. — Я вас не использую. Всего лишь дружеское одолжение. Как у вас ко мне с быком.
Я посмотрел на него и мы поняли друг друга без слов. В эту игру можно играть бесконечно. Но когда два человека полезны друг другу, приходится в нее играть. Сейчас мяч был на стороне Гольдмана, а я чувствовал себя ему должным.
Судьи перешли к следующему столу.
— Посмотрите на зал, — обронил Гольдман. — Только не поворачивайтесь всем телом. Через плечо.
Я посмотрел.
— Третий стол, женщина в зелёном. Ей принадлежит половина скакового направления в городе. Пятый, двое мужчин, это Гильдия, бронза и серебро. У окна стоит человек, который держит две площадки и часть третьей. Остальные, это коллекционеры и владельцы. Двое из них возят зверей через границу, а в бумагах пишут «цветы». Здесь весь свет этого города, Михаил Алексеевич. В одном зале, в фартуках.
— И вы решили, что мне полезны такие знакомства? — спросил я.
— Именно так, — подтвердил он.
Ложь это была или нет, значения не имело. Они мне действительно полезны.
— Всё прекрасно, — сказал я. — Только в бескорыстное знакомство я не поверю. У вас всегда есть цель.
Гольдман помолчал, и по нему было видно, что собеседником он доволен.
— Есть, — согласился он. — И сейчас она за четвёртым столом. Мужчина в белом фартуке.
Я посмотрел на четвёртый стол. Мужчина стоял ко мне спиной, в белом фартуке поверх рубашки без пиджака. Рядом с ним стояли трое.
Спина была мне знакома.
— Ричард Сенклер, — сказал я.
Гольдман повернул ко мне голову.
— Вы его знаете? — спросил он.
— Более чем, — ответил я.
Я взял у него миллион, на аренду убитого помещения и на первую партию расходников, и ещё хватило на три вольера с барахолки. Ставку он назвал спокойно, я тогда пересчитал в уме дважды и понял, что у нормального человека от такой цифры начинается аритмия, сто двадцать тысяч в месяц.
Сто двадцать тысяч я отдаю каждый месяц, и года ещё не прошло. Про то, что бывает с человеком, который задержит платёж, мне объяснили в первый же день, обстоятельно и с перечислением внутренних органов, причём в прямом смысле.
Я взвесил, стоит ли это говорить. Гольдман узнает сам, ему хватит одного звонка, и тогда выйдет, что я скрывал. А сказанное сейчас становится моим ходом.
— Я у него занимал, — сказал я. — На открытие клиники. Плачу до сих пор.
Гольдман нахмурился, но ненадолго, и улыбка, пришедшая следом, мне не понравилась.
— Так даже лучше, — он развернулся ко мне.
— Чему тут радоваться? — спросил я.
— Тому, что теперь всё проще, — ответил он. — Михаил Алексеевич, я вас позвал не в шахматы играть. Мне нужно, чтобы этот человек сегодня проиграл. Вам, судя по всему, тоже будет небесполезно, если он на вас посмотрит под другим углом.
— Я не люблю быть пешкой в чужой игре, — сказал я.
— Вы не пешка. Вы ферзь, — ответил Гольдман.
— Зачем он вам? — стиснув зубы, спросил я.