Страница 39 из 75
— Хорошо. Что взять?
— Ничего не берите. Условие одно. Приехать чистым, свежим и с парой.
Я подождал продолжения. Продолжения не было.
— С парой, — повторил я.
— С парой, — подтвердил Гольдман. — Всё, жду.
И положил трубку.
Я постоял с телефоном в руке.
Что за бред.
Давид Маркович Гольдман владел питомником, в котором один грифон стоил дороже всей моей клиники вместе с оборудованием и долгом. Он звал меня к себе дважды, оба раза по зверю. Так он разговаривал о деле. Куда он зовёт сейчас, я не понимал, и непонятное мне никогда не нравилось.
С парой. Фраза не лезла ни в одно объяснение. На переговоры пару не берут. В кабинет пару не берут. К зверю, если бы речь шла о звере, пару не берут тем более. Оставался вариант, в котором разговор ведут не за столом, а между чем-то другим, и это другое требует, чтобы человек пришёл не один и в чистой рубашке.
Телефон дёрнулся в ладони, и пришло сообщение с адресом. Улица была мне знакома по названию и незнакома по сути. Я через неё ездил и ни разу там не тормозил, потому что человеку, который не живёт в одном из тех домов, делать на ней нечего.
А потом до меня дошло второе.
Пять минут назад я объяснял своим за столом, что ни у кого из нас нет телефона человека, который может снять трубку и позвонить в надзор. У Гольдмана такой телефон есть. И сегодня Гольдман просит меня об услуге. То есть сам, добровольно, ставит себя в положение должника, и это положение продержится ровно до того момента, пока я его услугу не окажу.
Просить я не люблю. За две жизни я усвоил, что услуга, взятая у такого человека, возвращается не деньгами, и возвращать её приходится в тот момент, который выбирает он. Но одно дело прийти с просьбой на пустом месте, и совсем другое — оказаться нужным первым.
Что именно ему от меня надо, я не знал. Сначала надо было услышать это, а разговор про Комарову мог и подождать до конца вечера.
Куртку я повесил обратно на крючок и вернулся к столу. Пятеро сидели там же, где я их оставил, и по лицам было видно, что разговор при мне они не продолжали.
— Звонил Гольдман, — сказал я. — Зовёт к себе сегодня, через сорок минут. И ехать надо с парой.
Стало тихо.
Люба поднялась первой.
— За вами хоть на край света, Михал Алексеич, — объявила Любовь Степановна и поправила кофту.
— Спасибо. Но нет.
— У меня планы, — обронила Смолина.
— Эт какие вдруг? — вырвалось у Денисова.
Спросил он это, не успев подумать, и, судя по лицу, понял это сразу же. Смолина медленно повернула голову и посмотрела на него с удивлением. Денисов посмотрел в чашку.
— Да это я так, — сказал в чашку он. — Праздный интерес.
Я сделал вид, что ничего не заметил, и мысленно отложил это на потом, к прочим вещам, которые в моей клинике происходят помимо работы и в которые лезть не следует до тех пор, пока они не начинают мешать работе.
— Лучше бы Олесю, — насупилась Ксюша.
— У Олеси банкет. Застолье на тридцать человек, её Марина вызвала. Ей некогда.
Ксюша ничего не ответила. Сидела, ковыряя вилкой в тарелке, и по лицу было понятно, что ехать она не хочет.
— А кто сегодня дежурит? — спросил я.
— Я, — отозвался Саня.
Ксюша быстро посмотрела на него и опустила глаза в тарелку.
Дальше настаивать было незачем. Причина сидела в трёх шагах от неё и расписывала себе график ночного дежурства.
— Так я готова, — сказала Люба.
Она уже снимала с крючка сумку и поправляла перед тёмным окном волосы, и по ней было видно, что за последние две минуты она успела дойти до места, осмотреться там и вернуться.
— Погодите, Любовь Степановна. Я сначала позвоню Олесе. А вдруг.
Люба остановилась.
— Ну звоните, — проворчала она и сумку на плечо всё-таки повесила.
Олеся ответила.
За её спиной гремело. Лязгали крышки, шипела вытяжка, кто-то кричал про соус, и сквозь всё это она сказала «да» таким голосом, каким говорят, держа телефон плечом.
— Ты занята?
— Я освободилась. Я всё закрыла, горячее ушло, десерты я собрала ещё вчера. Дальше там официанты.
— А Марина?
— Марина меня отпустила, — фыркнула она. — Сказала, иди уже, а то твой опять один поест всухомятку и будет потом лечить чужих зверей со своим гастритом.
— У меня нет гастрита.
— Я ей это говорила. Она сказала, что всё равно.
Шум за её спиной отодвинулся, хлопнула дверь, и стало слышно улицу.
— Мне нужна твоя помощь. Надо съездить в одно место. Сегодня.
— Куда?
— Вот в этом и проблема. Я не знаю.
Пауза.
— Как это ты не знаешь?
— Гольдман прислал адрес и сказал приехать чистым, свежим и с парой. Куда именно, он не сообщил. Я спросил, что взять, он сказал ничего.
— Чистым и свежим, — повторила она.
— Дословно.
Я слышал, как она идёт.
— Адрес скинь.
Скинул. Она молчала, я понял, что она открыла карту.
— Так, — сказала Олеся наконец. — Михаил. Ты видел, что там за район?
— Видел.
— Я туда в таком не поеду, — отрезала она. — На мне поварская рубашка и волосы пахнут жареным луком. Мне надо домой на десять минут, и я буду человеком. У меня всё чистое дома.
— Я вызову такси. Заедем домой, оттуда туда.
— Тогда я уже иду.
— Хорошо.
Любе я сказал, когда вернулся в ординаторскую. Она выслушала, кивнула и сняла сумку с плеча.
— Ну и правильно. Ей и ехать. Я бы там села, и всё, и молчала бы весь вечер, а она разговорится с кем угодно.
— Спасибо вам.
— Та не за что.
Она повесила сумку обратно на крючок и пошла собирать со стола чашки, и по этим сборам было видно, что домой ей сегодня хотелось больше, чем в хороший район, и что предложила она себя не ради поездки, а потому, что при слове «пара» за столом стало тихо, а тишину Любовь Степановна не выносит.
Такси я вызвал к воротам.
Олеся вышла из кафе через десять минут, в дверях обернулась и что-то сказала внутрь, перешла дорогу и села рядом.
Мы выехали со двора. Она сразу достала телефон, открыла тот же адрес и всю дорогу до моста рассматривала дом.
— Ничего не понимаю, — пожаловалась Олеся. — Обычный фасад. Старый, лепнина, шесть этажей. Без вывески и таблички. Подъезд с улицы и всё.
— Может, квартира.
— Может. Только зачем в квартиру ехать парой.
— Вот и я думаю.
Олеся посмотрела на меня.
— А он женат? — спросила она.
— Женат. Но жену я не видел.
— Тогда это не то, о чём я подумала.
— А о чём ты подумала?