Страница 24 из 75
Саня захлопнул борт.
Грохнуло на весь двор. Я обернулся и увидел, как бык в холле дёрнул головой и как Ксюша тут же положила ладонь обратно ему на шею.
— Понял? — спросил я.
— Да, — отохвался Саня. — Тихо.
Старший полез в кабину.
— Будем к пяти! — крикнул он из окна и добавил напарнику вполголоса, но я стоял близко. — Надо запомнить, про тепло-то. Нам его ещё грузить.
Фургон уехал.
В холле Люба говорила женщине с переноской на коленях тем голосом, каким говорит, когда в помещении происходит что-то, чего клиенту знать не нужно.
— Да не волнуйтесь вы, — говорила Любовь Степановна. — Ваш приём через десять минут, Екатерина Андреевна уже руки моет. А это к нам на передержку, до вечера постоит.
Пуховик стоял в створе дверей, он смотрел на быка не отрываясь.
А Титан занял половину холла.
Он встал между стойкой и коридором, дышал тяжело и шумно, и от него на всё помещение шёл запах.
Я собрал всех к стойке.
— Оставлять его на ногах нельзя, — сказал я. — Ему тут стоять до пяти вечера в чужом помещении, а с двенадцати здесь будет ходить посторонний человек и разговаривать.
— Он спокойный, — сказала Ксюша.
— Пока ты его гладишь, — напомнил я. — Семь часов подряд ты столько не выдержишь. Считаем дальше. Упала миска. Просигналил грузовик на улице.
— И он пошёл, — понял Саня.
Все посмотрели в конец коридора.
— Седация, — сказала Смолина.
— Да, — согласился я.
Денисов снял очки.
— Я обязан спросить, — сказал он. — У нас лицензия до второго уровня. Если это ляжет в журнал как манипуляция с животным четвёртого, Комарова в четверг прочитает это первым делом.
— Мы его не лечим, — сказал я. — Мы его держим. Он не поступал за медицинской помощью, у него ничего не болит, и никакого вмешательства мы ему не делаем.
— А седация? — спросил он.
— А седация тут мера безопасности при временном содержании, — сказал я. — Владелец передал зверя на передержку и просил обеспечить покой, я обеспечиваю. Лечение это восстановление здоровья, а восстанавливать нечего, зверь здоров.
— Тогда оформлям через договор передержки, — сказал Денисов. — Отдельным листом наблюдение, кто, когда и на каком основании. Уровень напишу прямо, скрывать его бессмысленно, он в паспорте.
— Пишите прямо, — сказал я. — И приложи телефонограмму от питомника.
Смолина взяла калькулятор.
Она обошла быка кругом, посмотрела на него от стойки, постояла у плеча и вернулась.
— Одиннадцать сотен, — сказала она. — Может, двенадцать, но я буду считать по одиннадцати. По индукции четыре миллиграмма пропофола на килограмм, это четыре и четыре грамма. Релаксант по нижней границе.
— Считайте на десять процентов ниже, — сказал я.
— Обоснуйте, — сказала Смолина.
— Он двадцать минут простоял на трапе на адреналине, — сказал я. — Сердце гонит, кровь идёт быстро, препарат разойдётся быстрее обычного. На полной дозе вы положите его глубже, чем нужно, и встанет он к семи вечера.
Она пересчитала.
— Три и девять, — сказала Смолина.
— Хорошо, — согласился я. — Ляжет через три минуты, спать будет четыре с половиной часа. В четырнадцать я его слушаю, в шестнадцать он начнёт вставать.
Работали втроём. Саня держал недоуздок, Ксюша стояла у морды и не убирала ладонь, а Смолина выбрила пятно на шее и поставила катетер в яремную вену с первого раза.
Титан медленно моргнул, второй раз ещё медленнее, переступил задними ногами и стал оседать. Садился он долго, сначала на передние колени, следом всем боком, и когда лёг, плитка под ним отчётливо гуднула.
— Одиннадцать двадцать пять, — записывая сказал Денисов.
Я присел рядом и послушал руками. Ядро шло глубоко и медленно, ровным широким ритмом, какой бывает у тяжёлых зверей, и сбоев на выдохе я не поймал.
[Вид: эфирный бык-тяжеловоз |
Класс: Пет |
Ядро: Уровень 4 |
Сила 92 / Ловкость 11 / Живучесть 88 / Энергия 71 |
Состояние: медикаментозный сон]
— Норма, — сказал я.
В кладовку я ушёл, прикрыв за собой дверь, сел на корточки у короба и постучал по стене костяшкой два раза.
— Слышишь меня? — спросил я.
«Слышу, — сказал Вэллор. — Плохо. Ты как будто в подъезде».
— А его слышишь?
Дракон помолчал.
«Я его не слышу, но чувствую, — сказал он. — Он лежит на всё помещение, и под ним ничего не разобрать. Меня тоже не разобрать, если ты про это спрашиваешь».
— Именно про это, — сказал я. — Он спит. Работает?
«Работает. Даже лучше, — сказал Вэллор. — У спящего нет всплесков».
— Тогда лежи и с полудня молчи, — сказал я.
«Мне и так не с кем тут болтать».
Без десяти двенадцать Пуховик обошёл спящего быка по дуге и лёг на плед у стойки, мордой к двери. Нюша вышла в проход и замерла.
Я прошёл по холлу и прогнал всех троих по фразам, как вчера.
— Вениамин Сергеевич, туда нельзя, там карантинный бокс, — сказала Смолина, поправляя халат. — У меня там зверь на четырнадцатых сутках с неустановленным анамнезом. Я вас туда не пущу и себя тоже.
— Туда не надо, там ремонт, — сказал Саня, опираясь на швабру.
— Ой, а можно я вам сначала покажу новое крыло? Там же оборудование, — сказала Ксюша.
— Годится, — сказал я.
Люба стояла за стойкой у окна и смотрела на улицу.
Она замерла с журналом записи в руках, и по этому молчанию я всё понял ещё до её слов.
— Михал Алексеич, — сказала Любовь Степановна. — К вам молодой человек. С чемоданом на колёсиках.
Я поправил воротник халата.
— Начали, — скомандовал я.