Страница 25 из 75
Глава 8
Чемодан на колёсиках застрял в пороге, Веня дёрнул ручку, поднял его и внёс на руках.
— З-здравствуйте, — выговорил он Любе. — Я к П-п… к П-покровскому. Гадицкий, Вениамин Сергеевич.
— Ждём, — откликнулась Любовь Степановна.
Он поставил чемодан, поправил очки и поднял глаза.
Дальше он перестал двигаться.
Титан лежал посреди холла, занимая половину пространства, дышал так, что было слышно от дверей. Гадицкий смотрел на него. Ручка выскользнула из пальцев, и чемодан с грохотом завалился набок.
— Т-тяжеловоз, — выдохнул он. — Четвёртого. Настоящий.
Заикание у него на этих трёх словах кончилось.
Он пошёл к быку, обошёл его от головы к хвосту и остановился в метре от плеча. Стоял он там долго, наклонив голову набок, один раз присел на корточки, чтобы посмотреть, как ходят рёбра.
Потом он вспомнил про руку.
— Извините, — спохватился Гадицкий, разворачиваясь ко мне. — Здравствуйте. Откуда вы его нашли?
— Он на передержке. — Я кивнул на быка. — Владелец попросил обеспечить покой до вечера.
— П-понятно, — кивнул он.
Больше про быка он ничего не спрашивал, поскольку человеку хватило объяснения, которое сходится, проверять его он не собирался.
Я представил команду.
Он заикался на каждом имени и всякий раз отвечал полным «очень приятно», а перед Смолиной ещё и наклонил голову, потому что Екатерина Андреевна посмотрела на него ровно так же, как смотрит на всех, а выдерживают этот взгляд немногие.
Люба подняла чемодан и поставила его к стойке.
Мимо Пуховика Гадицкий прошёл, скользнув по нему глазами.
— Ага, — обронил он и пошёл дальше.
Барс встал, обошёл стойку и лёг снова, на метр ближе к чемодану, положив морду на лапы. Гадицкий этого не заметил. Я заметил и решил разобраться позже.
Мы всё сделали правильно.
Пуховик лежал легально, с бумагами для четвёртого уровня, с оформленной регистрацией и оплаченной пошлиной, и для эфирного тополога он был самой скучной вещью в этом здании.
— Ой, а можно я вам сначала покажу новое крыло? — выпалила Ксюша. — Там же оборудование!
— М-можно, — кивнул Гадицкий.
В новом крыле он ожил.
Он потрогал эфирный анализатор, открыл и закрыл дверцу второй смотровой, заглянул в стационар, постоял у стойки с расходниками и спросил про мощность общего контура.
— Двенадцать условных единиц по паспорту. При монтаже намеряли одиннадцать и восемь.
— А п-просадка на пиковой нагрузке?
— В пределах десяти процентов, — тут же ответил я. — Больше не видел.
Он записал это в папку, я успел заметить, что записывает он мелко и очень быстро.
Из холла доносился голос Любы, принимавшей оплату. В коридоре у первой смотровой сидели двое с переносками и ждали Смолину.
На обратном пути Гадицкий поравнялся с Нюшей.
Она стояла неподвижно, глядя перед собой, двигалось у неё только ухо. Он остановился и посмотрел на неё.
— К-какой умный взгляд у поросёнка, — восхитился он.
— Она у нас воспитанная, — отозвалась Люба из-за стойки.
— Это в-видно, — согласился Гадицкий и пошёл дальше.
Нюша не шевельнулась. Я поставил себе галочку не забыть об этом, потому что похвала, доставшаяся при исполнении роли, у нас в клинике обязательно требует оформления.
У поворота он остановился и посмотрел в конец коридора.
— А т-там что?
Саня оперся на швабру.
— Туда не надо, там ремонт, — буркнул он. — Раствор не застыл, наступите и по всему полу разнесёте.
Смолина вышла из смотровой с картой в руках.
— Там карантинный бокс, — отрезала она. — Зверь на четырнадцатых сутках с неустановленным анамнезом. Я вас туда не пущу и себя тоже.
Гадицкий отступил на шаг.
Он посмотрел на свои руки, перевёл взгляд на дверь в конце коридора и вернулся к рукам.
— П-понял, — сказал он. — Я туда не пойду.
У стойки его ждал Денисов с двумя листами.
— Вениамин Сергеевич, — сказал он. — Две подписи. Первый лист это ваш допуск в помещения, второй обязательство о неразглашении сведений о клиентах.
— А это обязательно?
— Обязательно, — сказал Денисов. — У нас в картах адреса и телефоны владельцев. Вы их весь день будете видеть. Значит, подписываете.
Гадицкий прочитал оба листа целиком, от первой строки до последней.
— Хорошо составлено, — сказал он и подписал.
Денисов пробил листы дыроколом и убрал в папку.
Человек, дочитывающий бумагу до последней строки, обычно и сам пишет так, что его бумаги стоит читать целиком.
Люба посмотрела на часы над стойкой.
— В час у нас обед, — объявила она. — Все за стол, у нас так заведено. Вы борщ едите?
— Ем. А м-можно я до часу посижу рядом с быком?
На кухне кипел чайник, и Олеся его не слышала.
Она сидела за столом с телефоном в руке и третий раз перечитывала список, который прислала Марина. Делегация на тридцать человек, зал закрывают целиком, накрывать надо в один заход. Половина позиций была отмечена галочками, у остальных стояли вопросительные знаки, и Марина, судя по этим знакам, сама ещё ничего не решила.
Паскаль сидел на спинке стула напротив и смотрел на сахарницу.
Смотрел он на неё с той минуты, как Олеся села за стол, цвет у него был ровный, песочный, под столешницу.
— У меня стресс от переезда, — протянул он.
— Угу, — отозвалась Олеся, не поднимая глаз.
— Стресс требует глюкозы. Это физиология, а не каприз.
— Сорок семь граммов на сто. Михаил сказал, четвертинка в сутки. Четвертинка была вчера вечером.
— Вчера был другой день.
— Нет, — отрезала она и поставила против котлет галочку.
Паскаль развернулся к окну и стал тёмно-зелёным.
Олеся отложила телефон и посмотрела на вытяжку.
Феликс сидел там с самого утра. На «стресс требует глюкозы» он открыл клюв, и Олеся успела приготовиться к докладу про нарушение режима питания личным составом. Клюв закрылся молча.
— Что такое, Феликс?
Он не ответил.
Она подождала. Уже знала, что молчание у него бывает двух видов, и это было второе, при котором лучше не торопить.
Феликс слетел на стол.
Сел он на дальний конец, боком, так, что смотрел в окно, а не на неё, и стал перебирать когтями по клеёнке.
— Я не всегда себя контролирую, — сказал он.
Голос у него был не тот, каким он объявляет пункты. Слова он подбирал по одному, с долгими паузами, и на второй паузе Олеся поняла, что говорить об этом ему трудно и что он всё равно скажет.