Страница 23 из 75
Феликс был прав. Початая банка огурцов, кусок сыра, полпалки колбасы и молоко на дверце.
— Ужин из того, что есть, — сказала Олеся.
— Мой любимый жанр, — улыбнулся я.
Хлеб был, и это решало дело.
Я резал, она раскладывала, и через десять минут на столе стояли бутерброды, чайник и блюдце с кормами, которые я взял из клиники специально для зверей.
Феликс ел молча. Он не сказал ни слова. Я это заметил, но хвалить не стал.
Паскаль спустился по шторе на стол, прошёл по нему и остановился напротив Олесиной чашки, глядя в неё сверху.
— Сладкое есть? — спросил он.
— Нет, — ответил я.
— Я спросил не у вас.
— У тебя поджелудочная, — также продолжил я. — Эклер на этой неделе ты уже получил. Следующий по расписанию.
Олеся встала и открыла шкафчик над мойкой.
Порылась она недолго и достала пакет сушёных бананов, о котором я вообще не помнил и который лежал там, судя по всему, давно.
— Вот, — сказала Олеся. — Это же не эклер.
Паскаль развернулся к пакету.
Я забрал у неё пакет и прочитал таблицу на обороте. Читать такие вещи я приучен давно.
— Сорок семь граммов сахара на сто, — сказал я.
— Сколько? — спросила Олеся.
— Сорок семь, — сказал я. — В свежем банане около двенадцати. Из сушёного ушла вода, а сахар остался, и на ту же дольку его теперь приходится вчетверо больше.
Я достал один кружок, отломил от него четверть и положил её перед хамелеоном, а остальное убрал и закрыл пакет.
— Вот это предел, — сказал я. — Две дольки, и у него скакнёт глюкоза так, что задние лапы перестанут держать, и я потом буду сидеть тут до утра и капать ему физраствор.
Он взял четвертинку, положил её на язык и стал жевать.
Жевал он долго, с закрытыми глазами, поворачивая голову то одним боком, то другим, будто ему налили что-то дорогое и он решал, стоило оно того или нет.
— Приемлемо, — сказал Паскаль.
Олеся засмеялась и уронила бутерброд.
На следующее утро, в субботу кофе я пил стоя, потому что торопился.
Времени было без двадцати восемь, рубашку я застёгивал одной рукой, а второй держал чашку, Олеся смотрела на это и молчала.
— Слушайте оба, — начал я.
Феликс сидел на холодильнике. Паскаль висел на карнизе и слушал одним глазом, вторым он следил за вороной на подоконнике.
— Сидеть обоим тихо, — сказал я. — К окнам не подходить. Звонок в дверь, звонок в домофон, шаги на лестнице, стук от соседей. Ни единого слова, пока за дверью кто-то есть.
— Запрет распространяется на комментарии шёпотом? — спросил Феликс.
— Распространяется, — сказал я.
— Уточняю, — сказал комендант. — Шёпот через закрытую дверь не проходит, у меня есть наблюдения.
— Все равно лучше молчать, — сказал я. — Как можно больше.
Феликс подумал и принял.
— Да я с ними посижу, — сказала Олеся, переворачивая рубашку. — Мне только к вечеру ехать, Марина на банкет вызвала, какую-то делегацию кормят. Днём я дома.
— Кто является старшим по квартире после вашего ухода? — деловито спросил Феликс.
Олеся поставила утюг на пятку.
— Я, — сказала она. — И в твоём присутствии тоже я.
Комендант кивнул.
— Принято без возражений, — сказал он.
Обувался я в прихожей.
— Лампу включите, — сказал Паскаль с карниза. — У окна дует, а мне надо держать температуру. Я вам не тропический же.
— Одно другому не мешает, — сказал я.
— Включу, — сказала Олеся.
Я взял ключи и вышел.
Уже с лестницы, закрывая дверь, я услышал из-за неё приглушённое.
— Олеся, у вас есть чистая тряпка? Я нашёл пыль. Хочу протереть.
В десять ноль пять фургон стоял у крыльца пет-пункта задом, с опущенным трапом, двигатель на нём не глушили.
На трапе стоял бык.
Передними ногами он стоял на металле, задними ещё в кузове, и дальше не шёл. В холке он был мне выше макушки, тёмно-бурый, с широким лбом и коротким рогом, спиленным и обточенным до тупого. Бока у него ходили часто и мелко, а мышца на левом плече дрожала отдельно от всего остального.
Двое в спецовках тянули его за недоуздок, упираясь пятками в трап, и один при этом объяснял ему всё, что о нём думает.
Бык сделал шаг назад.
— Стоп! — велел я. — Отпустите верёвки.
Старший обернулся.
— Вы кто? — спросил он.
— Я тот, к кому вы его везли, — сказал я. — Отпустите верёвки и отойдите от него на два шага. Оба.
Они отпустили.
С места он не сошёл, но задняя нога у него сдвинулась, и он перенёс на неё вес, что было уже лучше.
— Где сопровождающий от питомника? — спросил я.
— Заболел, — сказал старший и вытер лоб рукавом. — Ночью, живот. Мы в восемь утра узнали, замену искать негде, бык уже стоял в кузове. Нам сказали, вези так, он смирный.
На крыльцо за мной вышли Ксюша и Саня.
— Смотрите оба, — сказал я им. — Зверь четвёртого уровня, полчаса дороги, чужой двор, ни одного знакомого запаха на весь квартал. И при этом двое тянут его за шею туда, куда он не видит.
— И что? — спросил Саня.
— И он будет стоять, пока вы не устанете, — сказал я. — А дёрнете сильнее, он пойдёт в другую сторону и по дороге сложит вам трап.
Старший посмотрел на трап.
— Ксюша, — сказал я. — Иди сюда.
Она поднялась на трап и зашла к быку сбоку.
Бык скосил на неё лиловый глаз с горизонтальным зрачком и повёл ухом. Ксюша молча положила ладонь ему на шею повыше плеча и больше ничего не делала.
Дрожь на боках стала реже, позже ушла совсем, бык опустил голову сантиметров на десять.
«…тёплое рядом… тёплое стоит и не тянет…»
— Хорошо, — сказал я. — Держи ладонь и никуда не убирай.
Дальше я поднялся на трап сам.
Подошёл к быку под левый бок вплотную, так что моё плечо встало у его лопатки, постоял пару секунд, чтобы он почувствовал меня целиком, и сделал шаг вперёд, к дверям клиники.
Бык повернул голову и пошёл за мной, шаг в шаг, стуча по металлу. Он сошёл на асфальт, поднялся на крыльцо и тяжело ввалился в холл, задев боком косяк так, что тот заскрипел.
Перевозчик снял кепку.
— Ё-моё, — сказал он. — Это что за гипноз?
— Никакого гипноза, — сказал я. — У травоядных слепое пятно прямо перед мордой. Того, кто тянет за недоуздок спереди, он не видит и только чувствует, что его душат, а слева, у лопатки, он видит всё. Зверь с тяжёлым Ядром идёт туда, где рядом идёт спокойное живое тепло.
— Это где так учат? — спросил старший.
— В старых учебниках. Их сейчас никто не читает.