Страница 22 из 75
Глава 7
Я развернул обе переноски сетками к спинке сиденья.
Говорить надо было немедленно, потому что пауза здесь стоила дороже любой ерунды, которую я мог сказать.
— Я в цирке выступаю, — сказал я скучным голосом.
— Где? — неверящим тоном спросил водитель.
— В цирке. Номер с говорящими животными. Там динамики в переносках, запись идёт с телефона, мы синхрон репетируем. Аппаратура китайская, срабатывает от тряски.
Он молчал полквартала.
— От тряски, значит, — сказал водитель.
— Уже второй комплект, — ответил я. — Первый я вернул.
Он выдохнул и расслабился, потому что в дешёвый динамик поверить легче, чем в говорящую сову.
Из-под сиденья послышалось бубнение.
Света в переноске у Феликса теперь было мало, и он взялся за единственное, что ему осталось.
— Позднее торможение, — говорил он вполголоса. — Перестроение без указателя поворота. Нарушение рядности.
Я кашлянул.
— Дистанция не выдерживается вообще, — продолжал комендант.
Я кашлянул громче.
— Вы бы горло полечили, — посоветовал водитель.
— Простыл, — сказал я. — На работе сквозняки.
— А где выступаете-то? — спросил он вдруг. — Я бы с детьми сходил, у меня младшая как раз животных любит.
Вот тут я понял, что расплата пришла быстрее обычного.
— Дом культуры на Ветеранов, — сказал я. — Только у нас программа не постоянная, мы приезжаем.
— А когда будете?
— Афишу вешают за две недели, — сказал я. — Точнее не скажу.
— Творческая работа.
Я согласился, что творческая. И прошипел в сторону переносок:
— А ну-ка тихо там оба, а то снимут с довольствия.
Молодец, Покровский. Теперь у тебя цирк на Ветеранов и человек, который повезёт туда двоих детей.
Остаток дороги комендант рецензировал езду, я кашлял, а водитель рассказывал, что раньше работал на грузовых. У подъезда он вышел и помог мне выставить переноски на асфальт, хотя я не просил.
— Слушайте, — сказал он. — А он точно записанный?
— Кто? — спросил я.
— Ну который «прошу вести аккуратнее», — сказал водитель. — Прямо как живой ругался.
— Точно записанный, — сказал я. — Только качество ужасное. Придётся всё переписывать.
Я взял переноски и пошёл к подъезду.
За спиной хлопнула дверь машины, и стало слышно, как он с кем-то говорит по телефону.
— Слушай, — говорил водитель. — Сейчас расскажу, кого вёз.
В прихожей горел свет.
Обе переноски я открыл прямо на полу.
Феликс вышел первым, осмотрел прихожую и поднялся на спинку кухонного стула, где устроился как на насесте. Паскаль ушёл по шторе на карниз, свесил хвост и стал серым в тон обоям, оставив зелёными только глаза.
— Полка висит косо, — сказал Феликс.
Я стягивал ботинок и не сразу понял, о чём он.
— Какая полка? — спросил я.
— Над тумбочкой. Уклон вправо, градуса два.
— Пыль на верху шкафа, — продолжил за ним Паскаль. — Отсюда отлично видно. Слой ровный, значит, лежит давно.
— Холодильник грязный, — сказал Феликс, повернув голову к кухне. — Дверца шкафчика не закрыта до конца, там горит лампа и стоят три предмета. Чайник без воды. Розетка над столом не заземлена.
Я сунул ботинки под тумбочку.
— Мы сутками работаем, — сказал я. — Домой приезжаем спать. Пыль на шкафах стоит у нас в списке дел последней, и очередь до неё не доходит.
— Беспорядок в быту есть первый признак общего упадка дисциплины, — настаивал Феликс.
— Спасибо, — легко сказал я.
— Перехожу к инспекции санузла, — сказал комендант и слетел со стула.
Щёлкнул замок.
Олеся вошла с сумкой в одной руке и ключами в другой, и по тому, как она поставила сумку, было видно, какая была смена. Она увидела сову посреди коридора и хамелеона на карнизе и улыбнулась.
— О, — протянула Олеся. — У нас гости.
Феликс договорил то, что начал.
— И ужин не приготовлен, — сказал он.
Улыбка у неё сошла.
Она постояла секунду, молча сняла пальто, повесила его, разулась и прошла мимо совы в спальню. Дверь она закрыла плотно, без стука.
В прихожей стало тихо.
Я присел перед Феликсом на корточки, потому что сверху вниз такие вещи не говорят.
— Ты обнаглел, комендант, — хмыкнул я.
Голос я не поднял.
— Профсоюз тебе сделали, — сказал я. — Требования рассмотрели, особое мнение выслушали, честь офицерскую признали письменно. Меру ты за этим потерял.
Феликс молчал.
— Мы с Олесей пашем, — родолжил я. — Она приходит домой в восемь вечера с ног валясь, и это её дом. Тебя сюда привезли гостем, ради твоей же безопасности, потому что завтра в клинике будет зверь, при котором тебе находиться нельзя.
— Я понимаю обстановку, — сказал Феликс.
— Обстановку ты понимаешь. Ты человека не понимаешь. Олесю обижать нельзя. Ещё одно слово таким тоном, и ночевать ты будешь на балконе, и никакой устав тебе не поможет, потому что балкон это моя территория.
Комендант сжался и стал ощутимо меньше.
— Михаил прав, — поддержал с карниза Паскаль.
Феликс поднял голову.
— Я не против, чтобы ты был главным, — сказал Паскаль. — Мне всё равно, кто главный, у меня своя работа. Но ты берега перестал видеть, Феликс. Следи за собой, а не только за полками. И другими зверями.
Феликс долго смотрел в одну точку у плинтуса, и по нему было видно, что он заново прокручивает всё сказанное за последние пять минут и что удовольствия ему это не доставляет.
— Признаю, — сказал он так тихо, что я едва разобрал. — Нарушил субординацию гостя.
Он помолчал.
— Я извинюсь, — сказал комендант.
Лететь он не стал.
Он пошёл к спальне пешком, переваливаясь и стуча когтями по паркету, и шёл он эти шесть метров долго.
В дверь он постучал клювом.
Дверь открылась.
Олеся стояла на пороге в домашней футболке, с полотенцем в руках, и смотрела вниз.
Феликс поднял голову.
— Я зарвался, — сказал он. — Права не имел. Мне объяснили, и я согласен со всем. Простите.
Она присела на корточки.
— Иди сюда, — сказала Олеся.
Она взяла его обеими ладонями под грудь, он позволил и даже не растопырил крылья, хотя обычно на руки никому не давался, кроме Ксюши, и то через раз.
Олеся прижала его к себе.
— Я всё понимаю, — сказала она. — Я тебя всё равно люблю, пернатый бюрократ. Только меру знай.
— Я за вас переживаю, — выдохнул Феликс ей в плечо.
— Знаю.
Она включила лампу на кухне и открыла холодильник.